Провалы - Ольга Птицева

— Двенадцатое, — поддакнул Максим.

— Вот, двенадцатое. — Соня приподнялась на подушках. — А можно я домой поеду?

— Не можно, — покачал седой головой врач. — За фонариком глазами последите, пожалуйста.

И навис над Соней, размахивая тонкой металлической ручкой с яркой лампочкой на конце.

Домой Соню выписали через три дня. Тошнить ее перестало почти сразу, только немного немел язык и болела шишка на лбу. Максим приезжал дважды в сутки и торчал в палате, пока его не выпроваживали строгие медсестры. Когда за ним закрывалась дверь, эти же медсестры становились потекшими, как забытая под подушкой шоколадка, подмигивали Соне — мол, как с мужиком тебе повезло, а, заботливый, щедрый какой, вон сколько фруктов натащил.

Соня кивала — и правда повезло, — раздавала медсестрам принесенные гостинцы, все равно аппетита не было, зарывалась в подушки и пыталась заснуть. Но как тут спать, если все скоропомощное отделение ощущалось Соней беспокойным искрящимся электрическим разрядом, без конца бьющим то в пол, то в потолок. Чужое «страшно» очень легко становилось ее собственным, Сониным, страшно. И больно. И тяжело. И грустно. И невыносимо так, что хоть вой. Соня зажимала край подушки зубами и тихонько скулила, а на утреннем обходе седой врач разглядывал темные круги под Сониными глазами и качал головой.

— Что-то вы, деточка, совсем у нас зачахли. Анализы хорошие, а вон бледная такая. Не кушаешь, небось? Знаю я вашего брата… Сестру то есть.

От его сетований Соня только еще сильнее потела и просилась домой. В итоге Максим сжалился и забрал ее, оформив решительный отказ от госпитализации. Измученная бесконечным электрическим напряжением, Соня даже вещи толком не смогла собрать: все падало из рук, в глазах темнело, когда Максим вел ее через приемный покой. Но стоило оказаться на улице, как в голове прояснилось. Снаружи был чуть дождливый полдень, пахло цветущей липой и мокрым асфальтом. Пока Максим разбирался с выездом из больничного паркинга, Соня опустилась на лавочку и облегченно выдохнула. Рядом с ней сидела девушка лет пятнадцати в удивительного цвета платье — то ли ультрамарин, то ли кобальтовая синь — и кормила налетевших голубей крупой.

— Это овсянка? — спросила Соня, чтобы стать поближе и к удивительному платью девушки, и к нежности, с которой та подкидывала птицам корм.

— Просо. Не разбухает и не царапается. У голубей вообще удивительно чувствительное пищеварение. Хотите их покормить?

И протянула Соне раскрытый пакет. Так они и сидели, окруженные воркующими голубями, когда за Соней вернулся Максим. Кажется, голуби его не сильно впечатлили, но он вежливо разулыбался, подхватил Соню за локоть и повел к машине.

— Надо тоже купить просо и ходить в парк кормить птиц, — задумчиво проговорила Соня, наблюдая, как больница скрывается из виду, стоило им выехать с парковки.

— Будешь как из «Один дома», — хмыкнул Максим. — Помнишь, там была тетка сумасшедшая?

От такого сравнения у Сони екнуло в животе и тут же испортилось настроение.

— Она там самая классная была, добрая и понимающая, если ты забыл.

Максим хмыкнул еще разок и перевел разговор на ресторан, в котором можно будет заказать ужин: как раз привезут, пока ты отдохнешь, а я на созвон подключусь — идеальный тайминг, да, Сонь? Соня, ты меня слушаешь вообще? Соня смотрела в окно и глотала слезы, причину которых никак не получалось понять. И наэлектризованный клубок, кажется, уезжал из больницы вместе с ней.

Она вообще стала часто плакать без особого повода. То утренний свет из окна покажется слишком прозрачным и холодным, то вода натечет с бортика ванны и коврик промокнет, то макароны разварятся, то в книжке героиня не успеет на поезд в радостную и яркую жизнь. Соня научилась неуместные свои слезы вытирать до того, как их заметит Максим. Но он, конечно, все равно чувствовал, как она с каждым днем все глубже погружается в соленую воду.

— Сонь, у тебя болит что-то? — не выдержал он, когда она в очередной раз спряталась в ванной, чтобы себя не выдать. — Тошнит, да?

Если бы Соня и хотела, все равно не смогла бы ответить. Через тонкие стены их новенькой многоэтажки до Сони постоянно доносились — нет, не голоса и шаги, а бурлящие потоки чувствований, в которых никак не получалось разобраться. Вот кто-то жгучий от злости пышет ею, как кипящий чайник. Или это не злость, а страсть? Может, он не драться собирается, а поцеловать любимого человека, да так крепко, чтобы одежда сгорела на них обоих? А тоненькая и печальная тоска, доносящаяся откуда-то сбоку, — она про горевание или про отпускание? И есть ли в этом особая разница? А страх, леденящий пол под ногами у Сони, — он ее собственный или наружный? И не сошла ли с ума эта самая Соня?

— Сонь, ты меня пугаешь пиздец, открывай! — не унимался Максим.

Пришлось открыть дверь и застыть на пороге, прижимая к мокрому лицу полотенце.

— Ты беременная, да? — выпалил Максим и весь стал страх, помноженный на предвкушение.

Соня покачала головой — нет, не беременная, может, лучше бы и да, но нет, прости, милый, ты бы очень хотел, но нет, у тебя не беременная жена, а сумасшедшая, как тетка с голубями из фильма.

— Слушай, ну это кошмар какой-то… — пробормотал Максим, притягивая Соню к себе. — Запишись-ка ты к своей Евсеевой, а? Вдруг у нее на сегодня окошко есть? Я бы встречки раскидал и тебя отвез.

Он так крепко ее обнимал, что через повязку на ребрах Соня чувствовала, как бьется у него сердце. Слезы снова защекотали в носу, Соня закинула голову, чтобы они не полились прямо на футболку Максима.

— Запишешься? — переспросил он жалобно.

— Запишусь.

К Евсеевой Соня добралась своим ходом, хотя Максим и правда освободил время от рабочих встреч. Хотелось пройтись одной — на улице было пасмурно и как-то ровно, без резких запахов и звуков, и это казалось редкой удачей. Кабинет Евсеева снимала на втором этаже старого доходного дома с высокими потолками и