Рассказы 26. Шаг в бездну - Роман Голотвин

– Личинки червей, взрослые черви…

– …спаривающиеся черви, мутантные черви, черви в анабиозе…

– …какие-то совершенно новые черви еще не открытого вида…

– …или самые обыкновенные старые добрые черви.

Под эту болтовню мы с Нартом разыгрывали дебют, дразня молодого бортмеханика. Диксон, недовольный, что его опять не воспринимают всерьез, покраснел от подбородка до кончиков ушей и завопил:

– Да никакие это не сектанты! Я ж их видел, обычные мужики. Мятежники с галактических окраин.

– Конечно. Хотят поднять мятеж и поработить человечество. Только не они, а их… скользкие хозяева.

– Да с чего вы взяли, что они из культа?

– А сейчас в кого ни ткни, каждый третий культист. – Нарт поставил мне шах и выпалил: – Я не культист.

– Я не культист, – подыграл я.

Мы синхронно повернулись и уставились на Диксона, копируя пучеглазые морды сектантов, по которым не понять: то ли они задумчивые, то ли донельзя тупые. Молодой, не выдержав, прыснул и побрел к холодильнику. Достав бутылку, он махнул нам и ушел в свою каюту пялиться в какой-то сериал следующего десятилетия. Никогда не понимал, как он разбирает все эти бытовые детали и диалекты будущего, но ему удавалось.

– Глядишь, скоро навострится переводы в нейроинтерфейсе делать, больше нас зарабатывать будет. Это ж бешеные бабки – межвременные переводы.

– Это где тебе мозговой чип транслирует, что за странную штуку из будущего держит в руках герой? – рассеянно буркнул Нарт, думая над следующим ходом. – Да ну, в этих нейрочипах сам червь ногу сломит… Или что там у него…

Он пересек шахматное поле затаившимся слоном, о котором я совсем забыл, и накрыл меня шахом. Я внимательно осмотрел доску и уныло хлебнул пива, осознав, что на следующем ходу меня ждет позорный мат. Отчего-то зверски болела голова.

* * *

Тогда я думал, что из паренька выйдет толк. Мы с Нартом хоть и смеялись над ним, а все же были уверены, что вскоре Диксон станет полноценным членом команды. Нас-то двоих жизнь свела еще в пиратах, только после облав стало слишком опасно – мы и решили идти в тихую, спокойную контрабанду. А этот прибился к нам только сейчас, когда заработали на нескольких перевозках и купили себе машинку покрепче да побыстрее – для дальних перелетов в континууме. Тут-то и пригодился толковый бортмеханик, потому что ни я, ни Нарт в такой навороченной реакторной системе не разбирались.

Кто же знал, что его ждет такой конец…

Теперь он сидит напротив меня, гибко-мягкий, как пластилиновый, не похожий на живого, а в воздухе перед ним играют под его пальцами огоньки приборной панели реактора. Не настоящей, конечно, а тоже галлюцинации.

– Тут ведь принцип такой же, – задорно треплется Диксон, настраивая призрачный реактор. – Двигатель на отрицательной энергии… протягивает через себя четырехмерный континуум… только за счет пустотного поля можно нагрузку выдать на два порядка выше. Оно вашу бозонную флуктуацию стабилизирует…

Он говорит и говорит, его слова падают семечками, рассыпаясь по металлическому полу с сухим перестуком, режущим слух. Все более скрипучим становится его голос, зеленеет лицо, гаснут и переливаются огни призрачной панели.

– …Вот тут приемник для темной материи, она вроде топлива для пустотной заслонки. Генерирует тотальный вакуум… За счет этого вакуума кривизна свернутых измерений при таких скоростях не вырывается за пределы реактора.

– Вакуума? – слабо шепчу я.

Вернее, кажется, что шепчу – лишь шевелю губами. Он, конечно, меня понимает, мой безнадежный мертвый глюк. Кивает с ласковым, умным взглядом. Я не трачу силы, остаток фразы додумываю про себя:

«Этого вакуума за бортом – целый космос. Хоть ведрами его черпай».

– Это не тот. – Безумная улыбка Диксона растягивается, на желтоватые зубы с рыхлым налетом больно смотреть, они напоминают комки пропитанной гноем ваты. – Это же школьная физика. Вакуум в космосе – виртуальный. Миллиарды субатомных частиц рождаются и аннигилируются каждую секунду в одном микролитре пространства. Их нельзя потрогать и собрать из них материю… пока еще нельзя. Но любое поле передается через среду, созданную их бесконечным взаимодействием… Кроме пустотного. Тотальный вакуум без этих виртуальных частиц – тоненькая прослойка абсолютной пустоты в одном из свернутых измерений… Любая волна, хоть гравитационная, хоть электромагнитная, споткнется об нее и не сможет пройти дальше. Если ты снимешь с реактора крышку, ты увидишь, как выглядит черная дыра. Пятно абсолютной тьмы.

«И зачем мне это?»

– Действительно, я же совсем не это хотел сказать… – кашляющим смехом отвечает уродливый глюк с зеленоватой кожей и огромными дряблыми глазищами. Он выскальзывает из комбинезона Диксона и ныряет в вентиляцию. Комбинезон рассыпается пылью, не успев упасть.

Раскрывается с тихим дуновением дверь, и входит Нарт. Плюхается неловко на стул, думая, что я сплю, стягивает пылающую тряпку с моего лица, шлепает вместо нее другую – холодную, мокрую. Осторожно вливает мне между губ воду с какой-то пилюлей. От него несет резким, застоявшимся, крепким.

– Как же так, Арчи? – треснувшим от долгого молчания голосом тянет он. – Как же так…

Он опять вдребезги пьян. Не осуждаю его – что еще остается делать, когда неуправляемый корабль вторую неделю дрейфует в незнакомом беззвездном космосе, провизии почти не осталось, а на койке рядом умирает от неизвестной болезни единственный друг?

* * *

Потом были похороны Диксона.

Без молитв и отпеваний, просто выпустили тело через шлюз. Теперь в каком-то отрезке времени из ниоткуда в космосе появился труп мужчины без скафандра. Я живо себе представлял это: замерзшие до хрупкой корочки глаза, мгновенно застывшие алые сосульки в ледяном вакууме – кровавые лохмотья на месте лица.

Тогда головная боль стала наливаться крепче и злее. Меня трясло, обильно полоскало, жар набирал силу. Что-то постоянно мерещилось.

Я то и дело спрашивал Нарта, правда или нет – то, что я вижу. Мне то подмигивали и показывали языки звезды в иллюминаторе, то струились по потолку каюты орнаменты и арабески, то птичьи следы пересекали кухонный стол. Однажды я расплакался, когда несколько минут не мог открыть консервы, потому что забыл, в какой руке у меня банка, а в какой – нож.

Из нас троих только Нарт остался человеком, старый добрый Нарт. Я даже не знаю, каких трудов ему стоило сохранять лицо. Разве что пить каждый день с утра до вечера – ну это он и раньше отлично умел. Меня прибивала к койке неизвестная зараза, путая мысли, подсовывая болезненные видения и отнимая временами ноги и руки. А Диксон…

Диксон сошел с ума первым. Я тогда уже знал из-за чего, но вслед за