Магус. Братство - Арно Штробель

— Я уже некоторое время наблюдаю за тем, как ты обращаешься с Эвелин, и должен сказать прямо: я не понимаю твоего поведения. Она — достойная жена, которая уважает тебя и заботится о тебе. Она красива и сердечна. Двух здоровых сыновей она тебе уже родила. Больше не будет.

Голова Фридриха резко вскинулась.

— Что значит «больше не будет»? — произнёс он отрывисто.

Врач помолчал несколько секунд, прежде чем ответить:

— После тяжёлых родов Германа вторая беременность уже была риском. Я говорил об этом Эвелин, но она и слышать ничего не хотела. Мне пришлось пообещать ей, что я не стану упоминать об этом при тебе.

Фридрих уже готов был вспылить, но доктор Фисслер спокойно продолжил:

— Ей очень повезло, Фридрих. Но ты должен знать: следующие роды она не переживёт.

Фридрих вскочил.

— И ты говоришь мне это вот так — между прочим?! Ты…

— …врач, который, как правило, соблюдает врачебную тайну, — невозмутимо закончил за него доктор Фисслер.

Фридрих снова опустился в кресло и молча уставился на бокал.

— Но давай всё же вернёмся к твоему поведению, — продолжил врач. — Ты обращаешься с Эвелин так, как не следует обращаться ни с одной женщиной. Подобного пренебрежения она не заслужила. Зачем ты это делаешь?

Фридрих фыркнул и смерил врача взглядом, в котором сдержанный гнев едва не прорывался наружу.

— Это не твоё дело. Но я всё равно скажу. Она могла получить от меня всё, Вернер — мою любовь, мою нежность, даже моё уважение. Но ей этого было не нужно. Я был ей не нужен. Она мне отказала! И лишь после того, как Герман фон Зеттлер оказал ей своё «доброе внушение», она всё-таки согласилась выйти за меня. Чего же она теперь от меня ждёт?

Старик уставился на него широко раскрытыми глазами.

— Герман принудил её к браку? — он потрясённо покачал головой. — Но зачем? И ты… как ты мог жениться на ней, зная, что это не её выбор?

— Потому что я хотел, чтобы она была моей. Всё просто. Я всегда получаю то, чего хочу, Вернер. И только поэтому я сейчас здесь.

— Потому что ты хотел её? Это… это…

— Хорошенько взвесь следующее слово, — голос Фридриха стал тихим и оттого особенно опасным. — И не забывай, кто перед тобой, Вернер.

Врач посмотрел на него с нескрываемым изумлением — и вдруг вскочил с быстротой, которой от него невозможно было ожидать. Лицо его налилось тёмной краской. Он замахал руками и едва не смахнул со стола бокал с коньяком.

— И ты подумай, кто стоит перед тобой! Я не один из твоих лакеев и не стану дрожать, как они, когда ты повышаешь голос. Я не боюсь тебя — запомни это хорошенько, мальчишка. Да, одного твоего слова достаточно, чтобы меня убрали, — но мне всё равно, потому что я прожил свою жизнь сполна. И я знавал достойных мужчин. Один из них — Герман фон Зеттлер, твой наставник и покровитель. Он был правдоискателем и упрямцем, но у него был характер. И свою жену он бы чтил!

С этими словами он вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Фридрих проводил его взглядом. Гнев кипел в нём, как смола. Что понимает этот старик в браке? Он никогда не был женат. Как он смеет судить о правилах игры, в которую играл лишь как зритель? И — перед самим Магусом Братства!

Фридрих ощутил острое желание швырнуть бокал в стену — но сдержался. Лишь молча поставил его на столик и поднялся. Ему нужен был воздух.

Когда он вышел на деревянную веранду, над горизонтом уже занималась тонкая светлая полоска — первый рассвет в жизни его сына Франца. Фридрих глубоко вдохнул прохладный ночной воздух, насыщенный запахом земли, и на несколько секунд закрыл глаза. Когда он открыл их, злость уже почти рассеялась — точно дым на ветру.

Засунув руки в карманы, он спустился по трём ступенькам. По обе стороны от главного дома поднимались в тёмное небо два приземистых здания — они казались гигантскими стражами, охраняющими тишину песчаного двора. Внезапно краем глаза Фридрих уловил движение у аулы. Остановился. Прищурился.

В темноте едва различалось нечто — пятно, чуть более тёмное, чем всё вокруг.

Он осторожно пересёк двор. Когда до тёмного пятна оставалось метра два, тень отделилась от стены. Скуля, она сползла к его ногам и легла на спину — беззащитно, покорно.

Это была молодая немецкая овчарка.

— Ты кто такой?

Фридрих медленно опустился на колени — чтобы не спугнуть — и нежно провёл ладонью по животу собаки. Шерсть оказалась свалявшейся и жёсткой. Бродяга, — подумал он и стал медленными, успокаивающими движениями гладить пса. Тот в ответ приподнял голову и лизнул руку, не переставая тихо, жалобно скулить.

— Откуда ты пришёл? Чей ты?

Пёс ответил коротким радостным лаем и вскочил, когда Фридрих поднялся. Голова высоко поднята, хвост ходит маятником — живой, нескладный, счастливый. Фридрих несколько мгновений разглядывал его, затем коротко бросил:

— Убирайся.

Но пёс и не подумал уходить. Он просто стоял и смотрел — с той слепой преданностью, которая бывает только у существ, ещё не успевших разочароваться в людях.

— Ну же, уходи!

Пёс не шелохнулся. Тогда Фридрих шагнул к нему, хлопнул в ладони и рявкнул:

— Пошёл вон!

Это подействовало. Завыв, животное рвануло прочь и через несколько секунд исчезло за углом аулы.

Фридрих покачал головой, повернулся и неторопливо побрёл обратно к веранде. Опустился в одно из плетёных кресел и на мгновение задумался — что, собственно, вынесло его наружу в этот час? — пока мысли не вернули его к разговору с врачом.

Странно. Он никогда прежде не терял нити, когда что-то занимало его всерьёз. Даже отвлекаясь, он всегда краем сознания удерживал важное — как нить в лабиринте. Но сейчас, эти несколько минут, он думал исключительно о собаке. И совершенно позабыл о гневе на Вернера Фисслера.

Словно почуяв, что его вспомнили, бродяга появился снова. Пёс возник перед верандой как ниоткуда и хриплым настойчивым лаем потребовал внимания. Лохматый хвост неистово мотался из стороны в сторону.

— А, снова ты. — Фридрих похлопал себя по голени. — Нравится тебе здесь? Ну, иди сюда.

Пёс одним прыжком взлетел по ступенькам и уселся у его ног. Ошейника не было. Да и вообще —