Кровавые реки, мясные берега - Кристофер Триана

Но потом Пит перестал есть, потерял интерес к бейсболу и забросил свою Super Nintendo. Он лежал в постели все время, если только его не дергали родители. Пит уходил в себя, и Лори понимала его, хоть и смотрела на это отстраненно. Ей всегда хотелось верить, что, если проблему игнорировать, она в итоге исчезнет. Но проблема Пита зрела с тех пор, как Лори впервые ввела в себя его член. И черная корка болячки теперь сочилась гноем, и ее было видно всем вокруг.

Однажды ночью Пит наконец дозрел до попыток ее остановить. Она, как обычно, прокралась в его комнату на цыпочках. На ней была только хлопковая ночнушка, не было даже трусиков. Она не могла видеть брата, но по голосу поняла, что он стоит недалеко от двери. Он ждал ее.

– Не надо, – сказал он.

Лори сделала шаг вперед, вслепую нашаривая его руку. Нашарила, взяла. Он отпрянул.

– Все хорошо, Пит. Все хорошо.

Он всхлипнул.

– Нет, не хорошо. Хватит делать вид, что все в порядке, ты же знаешь, что это не так.

Лори стало неуютно, она переминалась с ноги на ногу.

– Все хорошо, Пит. Ничего дурного не случится. Не волнуйся.

Глаза начали привыкать к темноте, и теперь она видела перед собой силуэт брата – маленький и тощий, хрупкий, как фарфоровая кукла.

– Пожалуйста… – пробормотал он.

– Ш-ш-ш-ш-ш. – Она прошептала это так же, как в их первую ночь, мягко и успокаивающе. Лори прикоснулась к нему, и Пит вошел в нее… но потом уткнулся головой ей в плечо, обвил руками ее шею и заплакал. Сперва он просто хныкал, но потом сквозь сопли и всхлипы проговорил что-то осмысленное.

У Лори на душе стало так пусто… Ее словно насквозь пронизал ветер. Слова Пита резанули по нутру, Лори бросило в жар. Ей хотелось кричать и блевать.

– Нет, – только и удалось промолвить ей.

– Но мы должны. Должны это прекратить.

– Нет.

– Лори… мы не можем и дальше этим заниматься. – Пит уже ревел. – Я… Я не знаю… боюсь.

– Хватит, Пит. Хватит, и все, – сказала она отрывистым, резким шепотом. – Не говори так.

– Так нельзя… Лори, так нельзя…

– Кажется, когда мы это делаем, ты считаешь, что можно.

Пит отвернулся, изнывая от ненависти к себе.

– Но…

– Никаких «но». Хочешь удовлетворить свои потребности, но как насчет моих? Мне нужны эти ночи.

Она не объяснила почему. Не собиралась признаваться, что не хочет заводить парней, пока не наберется опыта. Ни брату, ни кому-либо другому.

– Хватит, – сказал Пит. – Я больше не буду этим заниматься. Я не… Я даже думать об этом больше не хочу, Лори.

Ей стало дурно. Какой же Пит эгоист! Получил что хотел, раз за разом очаровывая ее, а теперь пытается выйти из игры, не выполнив свою часть сделки. Лори боролась с желанием его ударить.

– Ложись на кровать, – приказала она.

– Что? Нет. Я сказал…

– Ладно. Тогда я расскажу маме и папе, – отрезала она. Пит замер.

– Да, – сказала Лори, решив пойти на блеф. На глаза у нее навернулись слезы. – Если ты не дашь мне то, что мне нужно, я расскажу маме с папой, чем мы занимались. И добавлю, что это ты меня заставил.

Пит побледнел так, что в лунном свете напоминал призрака. Потрясенный вид молодил его, брат выглядел таким невинным. В Лори вспыхнуло отвращение. Это ложь. Пит уже не невинный малыш. Он эгоистичный придурок. Но пришло время напомнить, что она старше и она главная.

– Лори…

– Ни слова. Просто ложись на кровать, или, клянусь, я все расскажу.

– Прошу… не надо…

– Представляешь, как сильно это ударит по маме? Представляешь, как разозлится отец? Если я расскажу, ничего уже не будет как раньше. Может, они даже скажут, что ты им больше не сын. Сошлют тебя куда-нибудь: в детдом, в кризисный центр или еще куда-нибудь, где так же ужасно. Ты никогда не увидишь ни маму, ни папу, ни Эбби. Никогда не увидишь своих друзей. Я расскажу всем, Пит. Все в школе узнают, что ты сделал, и…

– Прекрати.

Голос у него был спокойный, но Лори слышала, как брата душат слезы. Он скрылся в тени в дальнем конце комнаты. Она услышала скрип кровати и мягкий, как перина, звук: на пол упала пижама.

С каждой неделей Питу становилось все хуже. За столом он сидел бледный и опустошенный. Он словно постарел, поседел. Мама с папой изо всех сил старались не впасть в истерику. В итоге пиццы коснулась только Лори. Родители сосредоточили все внимание на Пите, а Эбби почему-то вновь одарила Лори сердитым взглядом. В последнее время она часто странно на нее посматривала. То с негодованием, то с отвращением.

Лори догадывалась почему.

Должно быть, Эбби узнала о ее чувствах к Дэвиду, узнала, что Лори любила его сильнее, чем Эбби способна была представить. Сестра читала ее дневник? Было очень на нее похоже – действовать втихаря. Дэвида вот украла, может, и в комнате Лори похозяйничать успела.

Увидев злобный взгляд сестры, Лори хотела отплатить той же монетой, но куда ей было тягаться в гляделки. Эбби была старше и амбициознее. Она всегда была главной среди детей, третьей после родителей. Как бы Лори ни хотелось свергнуть Эбби или хотя бы столкнуть с пьедестала, она была против нее бессильна. Поэтому, встретив взгляд сестры, Лори опустила глаза и поникла, покраснела. По телу побежали мурашки. Между сестрами повисла напряженная тишина, и Лори не осмеливалась ее нарушить, боясь, что в Эбби пробудится что-то… что-то невидимое, что-то нынче спящее, но всегда готовое вырваться наружу, как адские горны.

– Пит, – сказала мама. – Так больше продолжаться не может.

На подбородке у Пита появилась ямочка, губы задрожали. Он будто бы собирался что-то сказать. Лори напряглась. Брату ничего не стоило обрушить на родителей страшную правду. Сколько мальчик может вынести до того, как сломается? Это ведь только вопрос времени, правда?

Нет.

Нельзя об этом думать. Пит не расскажет. Он ведь пришел в ужас, когда услышал, что рассказать может Лори. Эта тайна терзала его, но брат бы в жизни ее не выдал. Жуткий секрет висел на его шее, подобно якорной цепи.

– Думаю, пора обратиться к психологу, – сказала мама, обращаясь ко всем. – В такое время надо держаться вместе.

* * *

Осень выдалась дождливой. Веревка от тарзанки позеленела и к ноябрю ниточка за ниточкой начала распускаться. Казалось, все, что связано с детством Лори, точно так же расходится на части и исчезает без следа. Сперва она приветствовала эти перемены. Она