Мое сердце переехало - Мишель Бюсси

В понедельник после её дня рождения Консуэло устроила нам скандал в столовой, прямо перед большим портретом Иоанна Павла II, но Нина ничуть не вышла из себя: она клянется головой папы, что не она трогала этот большой кремовый пирожок, это наверняка одна из твоих кошек, одна из них, должно быть, сбежала с питомника Розы-Анны. И добавляет: - Знаешь, я стараюсь избегать всего, что слишком жирное, — при этом кладя на свой поднос самый большой из шоколадных эклеров.

Консуэло всё чаще говорит о том, что хочет сменить школу. По утрам она терпеливо ждёт в «Мини Купере» своей мамы, пока прозвенит звонок, а как только вечерний звонок освобождает её от занятий, она выходит первой. Но если Консуэло стала главным предметом насмешек в школе, то Нина и я, в другом плане, находимся не в лучшем положении. Нас стали избегать как прокажённых! Нас вычеркнули из всех возможных списков на пижамные вечеринки, послеобеденные игры в боулинг или походы в кино.

Мне кажется, что директор школы ждёт от меня малейшего промаха, чтобы нас выгнать. Тем более что за последние несколько недель моя средняя оценка резко упала. Просто чтобы дать понять «Одноглазой, - насколько она просчиталась со всей этой чепухой про школьное рабство. Чтобы дать понять учителям, насколько мне плевать на уравнения, спряжение глаголов и Наполеона. Чтобы дать понять Бене, что ей лучше сделать ставку на образование своего малыша, потому что со мной у неё ничего не вышло! Чтобы успокоить Нину: я с тобой солидарна — ты не зубришь, и не зубрю!

Есть вещи поважнее этого.

Мы устроились в «Этуаль-дю-Сюд» — ближайшем к лицею кафе, куда ученики почти никогда не заходят, потому что там слишком много говорят на арабском, волофском или португальском. Только Стиви, Нина и я. Это стало нашим штабом. Хозяйка, Абир, даже угощает нас горячим шоколадом или чаем, когда температура опускается ниже нуля градусов.

Именно так и сегодня утром.

Мы не сняли перчаток и шапок. Я заканчиваю своё обобщение.

— Итак, прежде всего нужно найти этого Карима Зеддина. По словам моего старого полицейского, это парень, всегда готовый помочь, который знает всех в районе Сорано и который…

— Карим? — перебивает меня Стиви. — Ты же говоришь именно о Кариме Зеддине? Ты уверена, что твой старый полицейский не перепутал? Потому что тот Карим Зеддин, которого я знаю, не совсем из тех, кто носит сумки старушкам, выходящим из дома господина Фама. Скорее из тех, кто их грабит. Вместе с кошельками. Всегда готов помочь бандам из «Шато-Блан, - когда дело доходит до того, чтобы напомнить о правилах района какому-нибудь бедняге, который осмелится сделать шаг в сторону. Насколько я слышал, настоящий универсал: наркотики, кражи, вымогательство у выхода из школ, торговля тачками…

Я хлопаю в ладоши, чтобы согреться. Дверь «Южной звезды» то открывается, то закрывается.

— Здорово, это именно тот парень, который нам нужен!

Стив смотрит на меня так, будто я предлагаю ему поехать в Румынию, чтобы договориться с Чаушеску.

— Ты с ума сошла. Я к этому парню и близко не подойду!

— Мне нужна твоя помощь, Стиви. Ты знаешь этот район лучше меня. Вся твоя семья живёт там со времён Средневековья. Он тебе доверится.

— Дом «Сорано» построили в 1964 году, Фолетт.

— Тем более! Это значит, что ты живёшь там с доисторических времён. Да и твоя семья — это же не родословное древо Далай-ламы, у вас наверняка есть общие друзья.

Стив залпом допивает чай и встаёт. Его лицо красное, как пион, словно он проглотил поток лавы, кажется, что из его ноздрей и ушей вот-вот пойдет дым.

— Я, во всяком случае, пойду, — заверила Нина, осторожно обдувая свой горячий шоколад. — Я тебя не брошу, Фолетт.

Она улыбается. Она просто очаровательна со своим розовым румянцем, светлой гривой волос, выбивающейся из шапочки, и голубыми глазами, чистыми, как зимнее небо. Стиви ерзает.

Я уже поняла, что если Нина пойдет, то он пойдет тоже.

* * *

Мы втроем ждём у пешеходного моста над объездной дорогой, напротив здания «Сорано. - Я не была здесь уже как минимум четыре года. Кажется, однажды я проезжала мимо на автобусе. Мне кажется, что ничего не изменилось, но мои воспоминания — как пластилин, так что, возможно, десять этажей длинного фасада здания, высотой более ста метров, и тогда были такими же обветшалыми. Возможно, мусорные баки и тогда были разорваны, автобусные остановки исписаны граффити, а объездная дорога — как железный занавес, отделяющий остальную часть города от этого ада.

Ты уже должен был быть здесь десять минут назад, Карим. Чтобы занять нас, Стив достает свой Quid, листает страницы, как может, в варежках, и с удовольствием комментирует названия улиц этого района. Райму, Жуве, Синьоре…

— А вы хотя бы знаете, кем был Сорано?

— …

— Нам плевать, Стив, — отвечает Нина, менее дипломатичная, чем я.

— Даниэль Сорано, — читает Стив, — французский актёр, родившийся в 1920 году, умерший в 41 год на пике славы во время съёмок последней сцены фильма «Le»…

Я уже не слушаю его, а Нина — тем более. Ты появляешься перед нами.

Несмотря на холод, на тебе только поношенная кожаная куртка, расстегнутая поверх футболки, которая так облегает тело, что похожа на гипсовый слепок твоей мускулатуры. На голове у тебя шапка с звездой Красной Армии — тот самый экзотический штрих, который почти скрывает твои карие глаза, способные растопить весь снег Килиманджаро и Сибири вместе взятых.

Как только я тебя увидела, Карим, я поняла, что Нина влюбится в тебя. Есть вещи, которые не поддаются объяснению. И я поняла, что именно этого и боялся Стиви, а не тебя!

Я поняла, что Нине понравится в тебе всё: твоё ангельское лицо, твой рост в метр восемьдесят, и твоё спокойствие либеро, забивающего головой гол при каждом угловом, твоя неподражаемая непринуждённость, благодаря которой она всегда будет чувствовать себя в безопасности, твои руки, похожие на лианы, твоя детская улыбка, которая готова на всё ради объятий… Да, Нине понравится в тебе всё, даже если в тот декабрьский день ей было всего тринадцать, а тебе — двадцать два, и ей придётся ждать целую вечность и тысячи ночей, повторяя мне,