Моряк - Ларс Кеплер

Над крышами пролетает санитарный вертолёт.

Фанни ест прямо из банки и смотрит, как приближается следующий поезд.

«Ты ходишь крадучись и говоришь о людях у них за спиной. Так нельзя. Мне за тебя стыдно, тебя никто не будет любить, у тебя никогда не будет друзей», — это последнее, что сказала ей мать.

Фанни крикнула, что ненавидит её, вышла из таунхауса, хлопнула дверью и поехала в школу с комком в горле, сдерживая слёзы.

В последний год мать довольно часто выходила из себя, и Фанни до сих пор не понимает, что та имела в виду тогда.

Это было так несправедливо.

Фанни было тринадцать. Около двух часов дня её забрали прямо с урока физики. Мать покончила с собой, приняв снотворное, и не оставила объяснений.

Выяснилось только, что у неё нашли уплотнения в груди и взяли клетки на анализ. Мать испытывала ужас перед смертью и не смогла дождаться результата.

Во всяком случае, такова теория Фанни.

В жестяной коробке из-под печенья на полке шкафа Фанни до сих пор хранит письмо с результатом: кисты были доброкачественными.

Поезд проносится в противоположную сторону, над платформой в воздушной волне плывёт надутый полиэтиленовый пакет.

В полицию Фанни пришла вслед за отцом, но за последний год поняла: на самом деле она мечтает кого-нибудь спасти.

Одну жизнь, одну семью.

Она сознаёт, что выбрала не тот отдел. Все люди, с которыми приходится иметь дело, уже убиты, а рядом только убийцы. Возможно, мир станет хоть немного лучше, если она помешает преступнику убить снова.

Но у большинства убийц внутри всего одно убийство. Через несколько дней они понимают, что приняли худшее решение в жизни, и остаток дней проводят в грязной волне, которую подняло их преступление.

Конечно, Фанни знает: идея о спасении людей — конструкция. Она придумала систему, позволяющую отложить прощение самой себя, просто не даёт себе жить, потому что так легче, чем принять, что самоубийство матери произошло совершенно напрасно, без всякого смысла.

Всю жизнь Фанни чувствовала, что частично виновата в смерти матери, потому что крикнула, что ненавидит её.

Разумом она, конечно, понимает: дело было не в этом, а в паническом страхе матери перед слабостью, болезнью, болью и смертью.

Мать выбрала уснуть и уйти от тревоги.

И всё же Фанни продолжает повторять себе: прежде чем она сможет начать жить, надо выплатить долг.

Когда ей становится лучше, она иногда фантазирует о моменте примирения в сердце: как снова начнёт видеться с отцом, может быть, пригласит коллегу Лукаса в хороший ресторан и даже закажет крем-брюле на десерт.

На кухне звонит телефон.

Отец никогда не звонит дважды за день.

Фанни входит с балкона в тот самый момент, когда с грохотом проносится поезд.

Ставит банку в раковину, берёт телефон и видит: звонит начальница NOA Грета Розенпарк.

• • •

Было всего четверть седьмого вечера, когда полиция Дандерюда обратилась в Национальный оперативный отдел полиции (NOA) и попросила помощи Национальной комиссии по расследованию убийств.

Фанни Мунтер ведёт чёрную служебную машину по огромному полицейскому гаражу, а Лукас Фредрикссон поддерживает связь по системе Rakel. Шины визжат по бетону, когда она огибает колонну, поднимается по пандусу к Фридхемсплан и поворачивает направо на Санкт-Эриксгатан.

— Итак… мистер «чёртов Чистюля» женат на управляющей фондом Эмели Кварнстрём. Их официальный доход… примерно в сто раз больше нашего с тобой вместе, — рассказывает Фанни за рулём. — Дочери Стелле семь, она играет на фортепиано на очень высоком уровне… Мы говорим не о какой-нибудь «К Элизе», а скорее о Первом фортепианном концерте Чайковского… Они чертовски красивы, конечно же сдержанны, со вкусом… маленькая семейка настолько безупречная, что просто бесит.

— А что под поверхностью? — спрашивает Лукас, тасуя и снимая колоду.

— Труп жив, — отвечает она, посмотрев на него. — Никакой грязи на них пока не прилипло, и само по себе это чертовски странно… Роберту угрожали примерно настолько, насколько можно ожидать при его работе адвокатом по уголовным делам… но сам он никогда не был даже близко к подозрениям: никаких связей с организованной преступностью, взяток, давления на свидетелей или манипуляций с доказательствами.

— И он всегда выигрывает.

— Кроме понедельника, когда ещё более богатого финансиста Лауритса Гранда приговорили к пожизненному за убийство бездомной пары, ночевавшей в его гараже, — добавляет Фанни для полноты картины, хотя оба и так это знают.

Они едут вдоль невероятно роскошных домов на Юршхольмс-страндвег, справа сверкает вода Стура-Вертана.

— Почти приехали, — говорит Фанни. — Как работаем? Формально старший ты, но знаешь, я очень хороша на допросах.

— По большей части, — добавляет он.

— Ладно, я сейчас всё проглочу… потому что хочу вести допросы на месте.

— Может, настала моя очередь, — говорит он, снимает колоду, рассеянно смотрит верхнюю карту, вкладывает в середину и снова тасует.

— Эй? Да реши уже.

— Веду я.

— Уверен?

— Да.

— Пожалуйста, помни: первые допросы решают всё, — пытается она ещё раз.

— Веду я, — твёрдо повторяет он.

— Твоя ошибка… — улыбается Фанни.

Фанни и Лукаса пропускают за оцепление, они въезжают на участок. У ворот дома Роберта Кварнстрёма стоят четыре полицейские машины. Сине-белая лента дрожит на ветру. Они останавливаются рядом с машиной ветеринара и идут к дому.

— Двадцать четыре комнаты, три этажа, — рассказывает Фанни. — Четыре балкона и две террасы… две лестницы, одна наружная дверь ведёт в кухню, другая — в парадную прихожую.

Снизу, со стороны конюшни, ржёт лошадь.

На рябой воде видны парусники.

Полицейский в форме с растрёпанными белыми волосами машет им поднятой рукой. Они подходят и пожимают руки.

— Только что сообщили, что Эмели Кварнстрём умерла, — тихо говорит он.

— Значит, у нас два убийства — Эмели и садовника Марселло Рохаса — и предполагаемое покушение на Роберта Кварнстрёма, — говорит Лукас.

— Всех троих били тупым предметом. Супругов нашли на верхнем этаже, садовника — за домом, в пятнадцати метрах от кухонной двери.

— А дочь? — спрашивает Фанни.

— Её класс в аквапарке в Уппсале. Связаться с ними пока не удалось, но за девочкой уже едет машина.

Фанни пронзает настолько сильный вихрь тревоги, что она пошатывается, прикрывает рот рукой и смотрит на дом. Перед парадной лестницей стоит чёрный Mercedes. Синие огни спецмашин снова и снова вспыхивают на лобовом стекле.

— Кого-нибудь уже допросили? — спрашивает Лукас.

— Пока нет. Роберт Кварнстрём под