Пепел наших секретов - Ева Ланси

А сейчас сделать так снова – чертовски больно для меня самого, поскольку в моей голове, помимо других кошмаров, уже поселился и крик отчаяния Сирены, и он будет звучать громче остальных. Гребаная жизнь.

И вместо того, чтобы унести ноги как можно скорее, я продолжаю стоять столбом и впитывать в себя волны страдания, чтобы потом давиться ими, подхлестывая себя знанием, что я это заслужил, в отличие от Сирены.

Когда девушка умолкает, у меня уже нет шансов уйти – я проиграл самому себе. Чувствуя слабость от пережитого, я, как на таран, направляюсь прямо к ней, выходя из сомнительного укрытия. Понимаю, что мое появление может вызвать в ней новую истерику – и на это есть все сто причин. Но не могу быть правильным и не дать к этому повода тоже не могу. Может, взыграло эгоистичное желание взглянуть ей в глаза и утихомирить себя тем, что все не так уж плохо, буря миновала.

А может, я просто по-прежнему примагничен к Сирене и, как последнего мудака, меня не волнуют последствия.

Сирена сидит на склоне, держа в руках зеркальце. Ее длинные ноги опущены в пропасть, а прямые рыжие волосы треплет теплый ветерок, разметав прядки по спине.

Когда я молча сажусь с ней рядом, она даже не показывает удивления, не вздрагивает. Сирена снова кажется спокойной, будто не она несколько минут назад умирала и распадалась на поляне вместе с уходящим солнцем.

– Привет, – глупо здороваюсь я, хотя мы недавно «мило» пообщались в «Леваде».

Между нами – несколько сантиметров, для меня – воздух звенит от напряжения. Я на пределе. Я жутко боюсь хоть как-то ранить Сирену, однако делаю это уже одним фактом своего присутствия.

«Но хотя бы обойдемся без разрушительных слов».

Сирена поводит одним плечом, то ли от неприязни, то ли давая понять, что это ее максимальная реакция на меня. Я смотрю на нее, а она глядит на розовое небо перед собой, где еще недавно было солнце.

Мы продолжаем молчать еще несколько минут. Сирена недвижима, как статуя, и, несмотря на опухшие от слез глаза, уже подправленные косметикой, как никогда прекрасна. Я откровенно любуюсь ею и испытываю дикое желание сократить расстояние между нами, даже прикоснуться к ней. В какой-то момент я не выдерживаю и поднимаю руку, но останавливаюсь и делаю вид, что просто поправляю волосы.

Да, из нас двоих полнейшим дерьмом выгляжу я. Снова. Постоянно.

– Как ты? – суюсь я с максимально глупым вопросом. Потому что я действительно не владею ситуацией.

А Сирена, конечно же, не имеет никакого желания мне помочь – и не спрашивает, какого, собственно, черта я вообще преследовал ее и оказался здесь.

Может, и к лучшему. У меня все равно нет адекватного ответа на подобные вопросы.

– Мне не нужна твоя жалость или желание изобразить, что тебе не все равно, – наконец произносит Сирена, игнорируя мой тупой вопрос.

На секунду она поворачивается ко мне, и мое сердце замирает, но Сирена сразу же отводит глаза. Ожидаемо. Приемлемо. Ей и так приходится терпеть мое навязчивое присутствие, спасибо и за это.

Но где-то в глубине души просыпается эгоистичная мысль: «А вдруг не все потеряно для нас, если она все же сейчас находится тут?»

Думать таким образом – своего рода наглость, но каждый имеет право на безумные фантазии.

– Я и не собирался изображать жалость.

«Изображать – нет. Но я ее чувствую на хер».

Сирена ухмыляется, понимая мои слова по-своему, – Кей Хирш никогда не снизойдет до простых человеческих чувств, она-то знает.

И ошибается.

Мне хочется разбить эту маску, которую она привыкла видеть.

Поэтому я добавляю:

– Мне действительно жаль.

В списке того, о чем я жалею, есть немало пунктов, но их неуместно перечислять, особенно после того, как Сирена успокоилась. Это значило бы пройтись еще раз по многим кровоточащим, болезненным темам.

– Плевать, – обрывает резко девушка, выпрямив спину. Затем быстро разворачивается ко мне всем корпусом, и я снова ослеплен ее красотой. – Хирш, я хочу знать только одно: почему Дасти мне не доверял?

Я пытаюсь подобрать слова, но Сирена продолжает сыпать вопросами:

– Насколько серьезна была его болезнь перед…

«Не может сказать: “Перед убийством”».

– Это вообще связано как-то?

– Что? – Последний вопрос мне совсем не нравится, его я развивать не намерен. Точно не сейчас. – Нет. Не связано. Даст должен был прожить еще не один год и прожил бы, если бы его не…

«Не могу сказать ей в лицо: “Убили”».

– Алек, Син и Калеб тоже знали?

– Да.

– Кто еще?

– Больше никто.

– Почему не я? Мне плевать, почему ты меня не посвятил.

Звучит стремно.

– Но я не понимаю, почему Дасти ничего не сказал семье?

Боже, я не хочу отвечать на ее вопросы – ведь сам считаю такое решение несправедливым. Но осуждать в принципе выбор Дастина после случившегося – тоже вещь некрутая, с учетом, что я до последнего хотя бы формально поддерживал все его планы.

– Думал, так будет лучше, Солнечный Свет. Не хотел умирать на ваших глазах.

– А в итоге… – пытается перебить девушка, подбираясь вплотную к самой болезненной теме, но я, образно говоря, не даю ей упасть в пропасть.

– А итог такой никто не планировал. Сирена, ублюдок сядет за это.

– Макса Колди и моего брата что-то связывало? Может, я еще чего-то не знаю?

– Нет. Даст никогда бы не стал иметь никаких дел с психом Колди, – отрезаю я.

По крайней мере, это правда. Гребаное стечение обстоятельств. Психи на то и психи – Максу Колди не требовалась адекватная мотивация для убийства. Хотя, черт возьми, я никогда лично не знал урода. Я не жил в Даствуде и не учился в «Сент-Лайке». Но друзья уверены, что брат Сирены никогда напрямую не контактировал с Максом.

Девушка не комментирует мой ответ, лишь поджимает губы. В ее взгляде читается издевательское сомнение, что брат не так уж много выиграл, имея дела с безумцами вроде меня.

Она даже не подозревает, насколько права, но я не поддержу ее намеки. Потому что, когда пялюсь на ее губы, находясь в этом месте, понимая, как мне не хватало даже звука ее голоса за весь гребаный год, я больше не хочу закапывать самого себя.

Мне наивно хочется похоронить прошлое и предложить Сирене светлое будущее. Со мной.

Но я опять ее обману, ведь будущее не окажется светлым, в нем сумрачно, как сейчас – после заката солнца. А призраки прошлого, как их