Безымянный: 2 сезон - Дин Кунц

Сев за руль новой машины, он видит на пассажирском сиденье атташе-кейс. Он открывает его и находит пачки купюр — сотни и двадцатки, тысяч на тридцать; трать как хочешь.

Ему даже не нужно заглядывать в багажник, чтобы знать: там будут два чемодана со всем необходимым. Одежда — идеально подогнана по фигуре. Электробритва, электрическая зубная щётка на батарейках и туалетные принадлежности — его любимых марок.

Если Туз Бубен, возможно, и придумал в Арканзасе слишком грандиозную операцию — такого масштаба и с таким числом участников, что что-то почти наверняка должно было пойти не так, — он (или она, или оно) всё равно превосходный личный камердинер.

Безымянный мог бы поехать на север, в Миссури, и снова навестить дом, где жил и писал Марк Твен, или на восток — в Милледжвилл, штат Джорджия, где Фланнери О’Коннор прожила слишком короткую жизнь. На юго-востоке, в Миссисипи, — земля Фолкнера. Между заданиями, когда он не едет через эту огромную и прекрасную страну, он почти ничего не делает, кроме чтения романов. Свобода, надежда и щедрость духа, которыми когда-то была проникнута эта нация, взрастили сокровищницу из десятков тысяч страниц — историй исключительной силы и красоты.

На западе — Техас, подаривший миру таких разных писателей, как Кэтрин Энн Портер и Ларри Макмёртри. Он обнаруживает себя на межштатной автомагистрали I-40, катящейся к Оклахоме, а там и к Северному Техасу, — но влечёт его в ту сторону не только красота земли и рождённая ею литература. Он не знает, что заставляет его выбрать именно этот путь, но чувствует: это путешествие сердца, загадка, которая со временем сама себя разгадает.

Остановившись на заправке в Форт-Смите, он впервые по-настоящему смотрит на свою карту Visa. В этот короткий промежуток между заданиями он — Максим де Уинтер. До этого — Оливер Барретт из «Истории любви», теперь — Макс де Уинтер из «Ребекки». Он стоит у бензоколонки, смотрит на имя и думает о Тузе Бубен.

Позже, после обеда в Оклахома-Сити, он поворачивает на юг. Лоутон, штат Оклахома, утром 6 августа 1901 года ещё не существовал, но к вечеру того же дня это уже был городок на десять тысяч человек — продукт большой земельной гонки; в течение месяца там открылись восемьдесят пять салунов. Сейчас население — около ста тысяч. Год назад он останавливался здесь в чистом, тихом мотеле и прекрасно поужинал в мексиканском ресторане.

Он повторяет тот же маршрут — и после второй бутылки пива платит наличными, оставляя официанту двести долларов чаевых, почти в шесть раз больше суммы счёта.

Он вспоминает, как кто-то однажды сказал ему — чтобы он не стеснялся оставлять чрезмерные чаевые. Он слышит её голос у себя в голове, хотя не может вспомнить, кто она была: Дело не в деньгах, а в доброте — в том, как это заставляет человека почувствовать себя особенным. Жизнь для многих людей тяжела и одинока. Если бы все мы время от времени помогали друг другу почувствовать себя особенными — не только деньгами, а как угодно, чем можем, — разве это не было бы замечательно?

Кем бы она ни была, он, должно быть, счёл её мудрой и достойной — потому что оставлять очень большие чаевые стало его единственной роскошью.

После ужина, в номере мотеля, он читает больше ста страниц «Синдрома Танатоса» Уокера Перси, а потом ложится и засыпает меньше чем за минуту. Хотя именно так, по его мерке, выглядит идеальный вечер, после трёх ночи он просыпается — липкий от пота; сердце колотит по рёбрам, громко, как копыта коня по дёрну.

Он никогда не помнит своих снов. Но, откинув одеяло и встав, он внезапно попадает под видение — приступ ясновидения, который, возможно, подскажет, что встревожило его сон.

Он стоит не в комнате мотеля, а на поляне в лесу, среди величественных деревьев; близятся сумерки. Не шевелится ни один лист, тишина так глубока, что ему кажется — он оглох. Это молчание будто чего-то ждёт, в нём есть благоговение — словно вот-вот произойдёт великое событие, не менее значительное, чем первый контакт человечества с гостями из другой галактики. Что бы здесь ни случилось, оно изменит мир и сформирует будущее.

Он осознаёт важные детали сцены по одной. Сначала — что он стоит на дикой траве. Потом видит: перед ним зияет большая выемка сырой земли — футов двадцать глубиной, тридцать в ширину и пятьдесят в длину.

Сначала ему кажется, что он один, но затем он видит: по обе стороны от него и рядами за спиной собрались другие. Мужчины, женщины, дети — сотни людей. Некоторые стоят без выражения, жутко безжизненные, словно они мертвы, но всё ещё на ногах; другие явно в ужасе и беззвучно плачут.

Поворачиваясь, чтобы лучше понять, кто собрался здесь и почему, он обнаруживает: оглянуться будто бы решился только он один. Позади толпы воздвигнут помост высотой футов в шесть. На нём стоят человек двадцать — в основном мужчины, но есть и несколько женщин, — в чёрной форме и начищенных чёрных сапогах.

За ними развешаны знамена, повторяющие один и тот же мотив: чёрное поле и белый круг; из центра круга расходятся три мускулистые красные руки, у плеч соединённые друг с другом в колесо; каждая рука согнута в локте, каждая кисть сжата в кулак. Колесо означает движение; кулаки прославляют грубую силу; красный — одобрение кровавого насилия.

Безымянному в последнее время уже являлся этот символ, и он знает, что он называется трискелионом.

В руках мужчин и женщин на помосте материализуются пулемёты.

Тишина сдаётся — и над поляной поднимаются рыдания и молитвы.

Пулемёты вдруг затрещали, и обречённые закричали, подаваясь вперёд. Головы взрываются, лица распадаются, тела корчатся в пляске смерти; толпы валятся в братскую могилу, а из деревьев взмывают стаи птиц и, пронзительно крича, выводят эпицедий — по мёртвым и по убийству свободы.

Он один остаётся жив, помазанный кровью других, — пока лес не меркнет…

…и вокруг него снова складывается комната мотеля.

Он не заядлый выпивоха, но у него припасена пинта водки — чтобы лечиться после видений, от которых его тошнит страхом. У него есть ведёрко со льдом и Coke, добытая раньше в нише с торговыми автоматами. Наливая, он расплёскивает колу на столешницу под мрамор у раковины в ванной.

В спальне он