Лабиринт - Франк Тилье

обретет свободу, она всегда задавалась вопросом, как она будет выглядеть. Судя по тому, что она видела, ей казалось, что она сильно похудела. С тех пор, как она была в плену, у нее не было менструации – ее гормональный фон был нарушен. Ногти ломались, как стекло. Если к этому добавить еще и волосы, которые росли очень медленно, она, наверное, была неузнаваема. Она часто просила зеркало. Ей нужно было увидеть себя, хотя бы один раз, чтобы доказать себе, что она еще жива, чтобы не потерять себя окончательно. А еще ее отражение могло бы составить ей компанию, они бы поговорили, они вдвоем. Но ее просьбы скользили по Траскману, как вода по камню.

Однажды вечером на подносе появилась книга, и она не смогла разгадать загадку. - Робинзон Крузо» Даниэля Дефо. В тот момент она была охвачена чувством бесконечной благодарности к своему мучителю. Несмотря на ужасы, на психологические пытки, в которых он был виновен, этот человек не мог быть полностью злым. Он тоже был ребенком. Невинное существо, муж, отец. Джули помнила, как в шале на озере Лак-Нуар он объяснял ей, что большая часть преступного поведения берет свое начало в детстве. Инцест, жестокое обращение, унижения... Может быть, у него было ужасное детство? Может быть, в конце концов, это не совсем его вина, а вина его родителей?

В любом случае, книги безмерно смягчили ее повседневную жизнь. Она увлекалась всем, что попадалось ей на глаза: любовные романы, приключенческие или исторические книги, труды по искусству, живописи, скульптуре или очерки о шахматах. Она погрузилась в «Десять негритят» и прочитала эту книгу столько раз, что знала ее наизусть. Иногда она была Улиссом, капитаном Немо, Белым Клыком. Она летала из страны в страну и через века. Она училась, использовала каждое мгновение, чтобы узнать что-нибудь новое. Она мысленно прорабатывала шахматные дебюты. Затем она сражалась с известными соперниками — Каспаровым, Фишером, Спасским — переигрывая партии, которые вошли в историю.

Джули также восхищалась шедеврами таких художников, как Караваджо и Гойя. Через их порой невыносимые произведения она открыла для себя, что и они были мучимыми существами. Ее особенно поразила картина Гойи «Сатурн, пожирающий своих детей, - на которой гигант с выпученными глазами разрывает на части человека – своего собственного сына – и пожирает его. Особенно когда она прочитала, что художник нарисовал эту картину на стене столовой. Почему? Почему искусство способно как спасать людей, так и бросать их в пропасть? Некоторые переходили от депрессии к гениальности в два мазка кисти, другие исцелялись через творческий процесс. Перед тем как погрузиться еще глубже. Через книги, которые он ей давал, Калеб, возможно, искал оправдание своим навязчивым идеям?

Книги приходили систематически вечером, прямо перед тем, как выключался свет, потому что, конечно, всегда нужен был штрих перверсии. Джули тогда привыкла с нетерпением ждать у двери, как ребенок у витрины игрушечного магазина. А когда на подносе оказывался только ужин, она протестовала. Из принципа. Потому что это, конечно, не имело никакого смысла. Траскман решал, что делать. Однажды он даже вошел, обезумев от ярости, и унес все, что оставил ей, не объяснив причины. Затем он вернул ей все по капельке через дверцу, как хозяин, который дает лакомство своему домашнему животному. Он давал ей даже детективные романы объемом более пятисот страниц, из которых вырывал последнюю главу...

Садизм? Болезнь? Джули не могла понять, но результат оставался прежним: его власть над ней постепенно разрушала ее, до такой степени, что однажды утром она не нашла в себе сил встать с постели. Зачем? Зачем ходить, есть, дышать? Зачем доставлять ему удовольствие, видя ее страдания? Она больше ничего не чувствовала. Ни страха, ни печали. Он мог делать с ней что хотел, оставить ее умирать, забрать все ее книги, ей было все равно. Если была еда, она ела. Когда он забирал ее, она оставалась без движения, лежа на боку, почти всегда в полудреме. Она познала ад голода, но если нужно было пройти через это снова, чтобы все закончилось, она была готова...

А потом однажды рядом со стаканом воды появились зеленые таблетки. Состояние оцепенения, которое вызывали эти лекарства, было настолько приятным, что Джули сразу же стала зависимой от них. Она называла их своими «волшебными горошинами. - Каждый раз, когда приносили поднос, она бросалась на него. Через неделю она была готова ползти по трубе, полной дерьма, если бы это было необходимо, чтобы получить свою драгоценную дозу.

Под воздействием этого наркотика, о котором она ничего не знала, она не замечала, как проходят часы, переставала думать, даже не чувствовала потребности читать – она все равно была неспособна сосредоточиться. Всего лишь время, чтобы сделать несколько шагов, помыть уже чистый пол (как она могла его испачкать?), поиграть с пауком, и день был закончен. Ночью она спала, не просыпаясь. Длинный глубокий сон без кошмаров. Возможно, Траскман пользовался этим, чтобы приблизиться к ней, но это не имело значения, потому что она не осознавала этого.

Когда однажды утром она заметила, что волшебных горошин нет, она подумала, что он просто забыл их. Все вернется на свои места с следующим подносом. Но потом в ее голове закралось сомнение. Нервно, она начала ходить туда-сюда между кроватью и коридором, грызть ногти до крови. - Не делай этого, ублюдок, не делай, - бормотала она про себя.

- Я убью тебя!, - крикнула она в приступе ярости, когда не получила таблетки даже в обед.

И вечером тоже. Тогда она бросила поднос в дверь со всей силы. Прежде чем погас свет, она разбила доску на куски, взяла ватные палочки и засунула их горстями в дырки. Но не смогла сдвинуть пенопласт ни на сантиметр.

- Выходи, ублюдок! Давай!.

Она была готова наброситься на него, вырвать ему глаза. Когда наступила темнота, она оторвала все газетные статьи, которые были в пределах досягаемости. Ее движения были безумными. Беспорядочными. Она хотела вырвать кишки Калебу, разорвать его на куски.

Измученная, она упала на кровать, затыкая уши руками. Она дрожала от холода, ледяной пот хлестал по ее венам, а через мгновение в желудке она почувствовала огонь. Часть ночи она провела в судорогах, корчась, рвота в унитаз, в конвульсиях. На потолке гудел вентилятор для проветривания. Ломка была ужасной.

На следующий день она сидела, прислонившись к стене, или на четвереньках, или лежа на полу, молясь, чтобы заснуть, с пальцами, вцепившимися в поролон.

- Это худший день. Завтра