Безымянный: 2 сезон - Дин Кунц

Воздух не такой холодный, как прошлой ночью, и каждая звезда сияет так, будто это рождественская звезда. В нём разгорается надежда — ярче, чем в последнее время. Переходя шоссе к мотелю, он ждёт спокойной ночи, а не преддверия ада, которое приближается.

3

В своём мотельном номере Безымянный решает ограничиться пятьюдесятью страницами «Последний, кто остался» и всего одним стаканом «кока-колы» с водкой. Возможно, из-за долгой прогулки, которую он совершил днём в солнечную погоду, он допивает и дочитывает тридцать две страницы, после чего засыпает в кресле, не раздеваясь.

Он никогда не видит снов — или, если видит, ничего не помнит о тех историях, которые его разум рассказывал ему во сне. На тумбочке электронные часы светятся цифрами 2:26, когда он рывком выныривает из сна и вскакивает с кожаного кресла, произнося: «Элис, Элис, Элис», — жалким, охрипшим от муки голосом.

Если до амнезии он и знал кого-то по имени Элис, он этого не помнит. И всё же взгляд у него затуманен, а лицо мокро от слёз, и это говорит о том, что она существует — или существовала — и что где бы она ни была сейчас, она для него бесценна.

Он вытирает слёзы и поворачивается вокруг своей оси, на мгновение не понимая, где находится. Ковёр навахо, покрывало из одеял Pendleton, картины с пурпурным шалфеем и упавшая книжка в мягкой обложке возвращают ему ощущение места, времени и цели.

У раковины в ванной он снова и снова брызгает холодной водой себе в лицо, смывая солёные слёзы и проясняя мысли.

Вытершись, он смотрит на своё отражение в зеркале. Не в первый раз ему кажется, что когда-то он выглядел иначе, — не то чтобы операция радикально изменила внешность, но было внесено достаточно тонких изменений, чтобы его нелегко могли узнать те, кто знал его в прежней жизни. Впервые из этого подозрения вырастает другое: возможно, в какой-то степени он был публичной фигурой — узнаваемой для большего числа людей, чем только друзья и семья.

Вдруг зеркало мутнеет, разбивается. Яркие осколки сползают в раковину, сыплются на пол.

Там, где тьма давила на маленькое высокое окно, теперь дневной свет заявляет, что часы времени прошли в одно мгновение.

В спальне солнце в обоих окнах освещает яростную работу вандалов. Шторы сорваны с карнизов и брошены на пол. Телевизор выдернули из декоративно расписанного трастеро; он лежит на ковре в спутанном клубке проводов. Керамика пуэбло разбита, картины изрезаны.

Пару лет его ясновидческие видения то случались редко, то чаще, но никогда ещё они не были настолько частыми, как в последнее время. Они бывают двух видов. Одни — краткие, и тогда он лишь наблюдатель, смотрящий, как перед ним разыгрывается фрагмент — или монтаж множества образов — несомненного прошлого либо возможного будущего. Другие — более длительные и подробные, похожие на переживание виртуальной реальности, в которой он может двигаться почти так же, как в настоящем, текущем мире. Это предчувствие относится ко второму виду — и оно куда более тревожное, чем все прежние.

Дверь в мотельный номер распахнута, впуская безжалостную жару и яркое летнее солнце техасского Панхэндла. Ему нужно знать, что снаружи, но он боится на это смотреть. Нельзя получить это знание, не закалив себя для вида того, что может ждать за порогом. Даже если бы он захотел отвернуться, он не может. Как всегда, его вынуждают войти в эти более развернутые ясновидческие моменты и довести их до конца.

Снаружи распахнуты двери всех четырнадцати номеров Sleepytime Inn. Некоторые, похоже, были выбиты.

Флаг спустили и подожгли. Он лежит у подножия флагштока обгоревшими лохмотьями.

Безымянный не столько идёт, сколько дрейфует по крытой открытой галерее вдоль номеров — словно скользит сквозь сон.

С крыльца, где они собрались, взмывает в воздух стая ворон, с криками протестуя против его вторжения, и это наводит на мысль, что в каком-то смысле он не просто видит возможное будущее, но пересёк время и вошёл в этот опасный миг.

По шоссе не проходит ни одна машина. Воздух неподвижен и горяч. В отсутствие улетевших ворон день становится жутко беззвучным.

Единственный звук — натужные удары его сердца, гулкие, как дробь барабана в похоронной процессии.

В этот сезон на офисном крыльце не висят корзины с пуансеттиями, но там стоят суккуленты, из которых свисают длинные нити мясистых зелёных бусин. На двери нет рождественского венка.

Две фигуры занимают пару кресел-качалок. Он не был бы уверен, что это Ллойд и Холли Хармони, если бы их избитые, кровавые лица не были едва узнаваемы. Они сидят, держа на коленях свои отрубленные головы. Вороны успели над ними поработать.

Двухнотный стук сердца теперь ускоряется, и он так громок, что, если вокруг есть другие звуки, он их не слышит.

Справа от двери в стену вколочен плакат с трикселионом — чёрным, красным, белым. Слева от двери краской из баллончика выведено: «Все апологеты должны умереть».

Апологеты чего? Какая демоническая ненависть, какое безумие стоит за этим насилием?

Безымянный не открывает офисную дверь — он проходит сквозь неё, словно и сам здесь всего лишь ещё один призрак в этом будущем с привидениями.

В офисе всё перевернули. Ящик кассы открыт и пуст. Книги в мягких обложках с полок бесплатной библиотеки разбросаны по полу, пропитаны жидкостью с резким запахом мочи.

Он пытается позвать Кейли. Её имя застревает у него в горле.

Как дух, он проходит сквозь заднюю стену офиса, через подстриженный газон между мотелем и домом, где когда-то жили Ллойд и Холли. Дверь открыта. Здесь шторы не сорваны, и комнаты вырезаны полукружьями теней — зловещих, как чёрные траурные ленты.

Он не хочет идти на второй этаж, но против воли его тянет вверх по лестнице — без того, чтобы ступни попадали на ступени, — словно он всего лишь столб дыма под действием сквозняка, бессильный сопротивляться. Эти видения ему не подвластны: он не может лепить их или исследовать по своему желанию. Всё, что поднимается, должно сойтись: Безымянный, восходящий к полному пониманию совершённого здесь зла; будущее, к которому настоящее неумолимо движется по дымоходу времени; свет и тьма этого мира — к огромной притягательной силе следующего.

Кейли в своей спальне — обнажённая на смятой постели; её многократно насиловали, и он не смеет думать, сколько именно мужчин. Глаза у неё широко раскрыты — возможно, от ужаса, но, кажется, вместо этого её что-то удивило и в последнюю секунду сняло с неё стыд