Магус. Братство - Арно Штробель

Жуя кусок колбасы из рюкзака Германа, он думал о том, что прогулка с сыновьями оказалась хорошей мыслью и что стоит сделать её доброй традицией.

Францу давно пора было стать крепче.

И в этот самый момент воспоминание о Йоссе вонзилось в грудь — как стрела, пущенная в упор.

Взгляд Эвелин ещё долго оставался прикованным к тому углу, за которым исчез Франц.

Внутри разливалась пустота — не острая, не кричащая, а тихая, как вода, заполняющая трещины в камне: ощущение, будто тело её — только оболочка, а за ней — глухая стена. Она тосковала, не зная, по чему именно.

Песчаный двор, здания по его периметру, даже комната у неё за спиной — всё казалось знакомым местом, в которое она вернулась после долгого отсутствия, только чтобы обнаружить: всё изменилось, и ничто больше не напоминает о том, что было прежде.

Эвелин отошла от окна и направилась на кухню — налить себе стакан лимонада. В коридоре ей встретилась Хильдегард Мюллер — бывшая учительница географии, а ныне няня её сыновей. Та неуверенно улыбнулась.

С тех пор как Хильдегард заняла эту должность, две женщины почти не разговаривали, и Эвелин не жалела об этом. О чём говорить с той, кто по воле твоего собственного мужа занял твоё место? И что может сказать тебе Хильдегард, не навлекая на себя неприятности?

— Здравствуйте, Хильдегард, — произнесла Эвелин, коротко улыбнувшись.

Полная женщина потупила взгляд и торопливо прошла мимо, пробормотав в ответ что-то невнятное.

На том и остановимся, — решила Эвелин. В конце концов, Хильдегард просто исполняла оплачиваемую работу. По крайней мере, с ней сыновья были в надёжных руках. А уволь Фридрих её за лишний разговор — неизвестно, кто придёт на смену.

Только Эвелин потянулась к кувшину с лимонадом, как со двора донёсся звук мотора. Она выглянула в окно и узнала джип Курта Шоллера.

Что понадобилось адвокату в это время? Ему же должно быть прекрасно известно, что Фридрих сегодня целый день занят.

Она оставила стакан на столе и вышла на улицу.

Шоллер взбежал на веранду и широко улыбнулся:

— Добрый день, госпожа фон Кайпен!

— Доброе утро, господин Шоллер. Боюсь, мой муж сегодня целый день вне дома.

— Я знаю, — отозвался он, и улыбка стала шире. — У меня сегодня выходной, и я никак не мог решить, что с ним делать. Подумал: если вы не против — могу составить вам компанию. Нам редко выпадает случай просто поговорить. А жаль.

Эвелин впервые обратила внимание на его зубы — удивительно белые, резко выделявшиеся на фоне лица, загорелого до кофейного оттенка.

— Не думаю, что из меня получится особенно приятный собеседник, господин Шоллер, — произнесла она намеренно ровным тоном. — Но если хотите — присаживайтесь. Я как раз наливала лимонад. Вам тоже?

— Лимонад — мой любимый напиток, — с улыбкой ответил Шоллер. — А что касается роли собеседника… я всегда предпочитаю делать выводы самостоятельно, не полагаясь на чужие оценки. Так что с удовольствием принимаю ваше приглашение.

Он прошёл на веранду и устроился в одном из плетёных кресел вокруг низкого столика у двери.

Эвелин смотрела ему вслед с лёгким недоумением, затем повернулась и ушла в дом — чтобы вернуться через две минуты с двумя бокалами.

Улыбка Шоллера к тому времени сделалась чуть более свободной, почти насмешливой, и это Эвелин не понравилось. Она опустилась в кресло напротив и смерила его изучающим взглядом.

— Вы уже так давно здесь, — сказала она. — Почему именно сейчас вы решили поговорить со мной?

Лицо его стало серьёзным. Несколько секунд он неподвижно смотрел на бокал в своей руке, прежде чем поднять взгляд на Эвелин — и в этом взгляде она уловила что-то похожее на грусть.

— Потому что я никогда ещё не ощущал так явно, что вы несчастны.

Ответ застал её врасплох. Она поспешно поднесла бокал к губам, сделала глоток, провела ладонью по волосам — и лихорадочно попыталась понять, что на это сказать.

Странным образом губы её начали говорить раньше, чем разум успел что-либо решить.

— У вас острая наблюдательность, — произнесла она холодно. — Впрочем, я сомневаюсь, что совершенно чужой мне человек — к тому же один из ближайших доверенных лиц моего мужа — может быть достойным собеседником в вопросах чувств. Думаю, вы поймёте: я предпочла бы говорить о погоде.

Адвокат пожал плечами:

— Тут не нужно никакой особой наблюдательности. И нет, я не понимаю, почему вы хотите говорить о погоде. Что делает вас такой несчастной, Эвелин? Ваша семья?

Она едва сдержала резкий вздох, но ответила спокойно:

— Моя семья вас не касается, господин Шоллер.

Он понимающе кивнул:

— Это правда. Ваша семья — не моё дело. Но ваши чувства — другое. Я хотел бы вам помочь. На такое желание я имею право.

Эвелин вспыхнула:

— Право? Вы имеете право? Почему каждый мужчина убеждён, что обладает всеми правами, какие только сумеет вообразить? Неужели никому из вас не приходит в голову, что существуют вещи, на которые у него нет — и никогда не было — никакого права?

Голос её окреп, стал громче. Когда она снова потянулась к бокалу, Шоллер заметил, что её рука дрожит.

Он долго смотрел ей в глаза.

— Вы меня убедили, — произнёс он наконец. — Поговорим о погоде.

Что-то в этом кивке, в самом тоне его слов говорило Эвелин: он ничуть не убеждён. Но она всё равно была рада сменить тему.

Некоторое время они молчали. Потом Шоллер хлопнул ладонью по колену — словно подводя черту под темой несчастья раз и навсегда.

— Ну, раз погода оказалась не такой уж богатой темой… Быть может, вы расскажете что-нибудь о своём прошлом? Как вы попали сюда? Где познакомились с Фридрихом? Хотя — кажется, я снова на запретной территории?

Эвелин покачала головой:

— Я предложу иное: расскажите лучше о себе. Мне очень интересно — каково это: хладнокровно убить человека ради собственной выгоды?

Вопреки её ожиданиям этот вопрос его ничуть не смутил.

— Я не знаю, — ответил он.

— Не знаете? Забыли? Право же, с тех пор прошло не так уж много лет — с тех пор, как вы убили одного из родственников Германна фон Зеттлера.

Шоллер откинулся на спинку кресла и сложил кончики пальцев,