Магус. Братство - Арно Штробель

Когда они снова остались вдвоём, Гвидо наклонился вперёд. Говорил он так тихо, что Юрген едва его слышал:

— Дело не в том, достаточно ли мне твоих объяснений. S1 ждёт от каждого, что тот будет использовать любую возможность для продвижения к цели. Ты, несомненно, продвинулся дальше всех — но считать, что теперь можно почивать на лаврах, есть заблуждение. От тебя ожидают умения приспосабливаться к любой ситуации и принимать необходимые меры для укрепления своей позиции. Ты думаешь, что знаешь, кто станет Папой? Прекрасно. Почему же ты сидишь здесь и ноешь, а не действуешь?

— Может, заодно подскажешь — что именно делать? — раздражённо бросил Денгельман.

Гвидо обхватил ладонями чашку, осушил её одним глотком, затем неторопливо встал и холодно посмотрел на Юргена сверху вниз:

— Нет. Но при желании я с удовольствием переадресую этот вопрос S1.

Юрген изо всех сил боролся с собой. Желание ударить это самодовольное лицо сделалось почти нестерпимым. Когда он заговорил, голос его звучал так, словно каждое слово давалось ценой физического усилия:

— Нет. — Короткая пауза. И тише, почти себе под нос: — Когда-нибудь, Гвидо. Когда-нибудь…

Связной несколько секунд безучастно смотрел ему в глаза — без интереса, без страха, без малейшей тени беспокойства.

— Я не бью попов, — произнёс он наконец. — Счёт можешь оплатить из кружки для пожертвований.

С этими словами он ушёл — оставив за собой мужчину в чёрном, которому казалось, что он вот-вот захлебнётся собственной яростью.

Глава 24.

8 августа 1969 года — Кимберли.

Доктор Фисслер сидел в том же кресле, что и тем вечером, когда у него с Фридрихом вспыхнула ссора из-за отряда быстрого реагирования. В том самом кресле, где чуть позже Эвелин в смертельном страхе отбивалась от Йосса. На спинке до сих пор отчётливо темнела вмятина в обивке — след от кочерги, ставшей орудием гибели собаки.

Эвелин сидела напротив врача у холодного камина. Без огня очаг казался угрожающим — тёмная, хищно разинутая пасть. Дождь уныло барабанил в окно, и без того промозглое ощущение пустоты только сгущалось.

Она уже рассказала старику о том вечере — о невероятном приказе, который Фридрих отдал своей собаке.

— Ты должна уйти от него, Эвелин, — в который раз произнёс Фисслер.

Она опустила глаза и покачала головой:

— Я не могу, Вернер, и ты это знаешь. Куда мне идти? А мальчики? Он никогда не позволит мне забрать их.

— Ты не должна давать ему такой возможности. Собери детей и исчезни отсюда. Из Германии он вернётся не раньше сегодняшнего вечера — вы успеете уйти далеко. Я помогу. У меня ещё остались связи.

Она подняла голову. В глазах блестели слёзы, но взгляд был твёрдым. Только голос стал на полтона темнее — как небо перед грозой.

— Он найдёт меня, куда бы я ни сбежала. Ты сам знаешь, как разрослась их Братия. А если он узнает, что ты помог мне, — отомстит тебе. Нет. Я не стану бежать.

Врач шумно выдохнул и покачал головой.

— Если заседание в Ахене прошло так, как я думаю, он всё равно захочет меня убить. Я прожил своё и теряю немного. Но ты и дети — другое дело. Ты ведь знаешь: и мать его, и отец сошли с ума. Я всё чаще вижу у Фридриха признаки того, что он тоже постепенно теряет контроль над собой. Я не хочу, чтобы вы оставались рядом, когда это случится по-настоящему.

— Я останусь, — упрямо сказала она. — Я не верю, что…

— Что твой муж сойдёт с ума?

Голос прозвучал не из уст Фисслера.

Эвелин почувствовала, как что-то ледяное сжало ей грудь. Она резко обернулась — вместе с доктором, одновременно — и уставилась на Фридриха, стоявшего в дверях с широкой ухмылкой. Казалось, он нарочно медлит, смакуя их растерянность, прежде чем войти.

— Вот как! Старик-доктор и милая учительница. Сидят, плетут заговоры против безумного мужа. — Он прошёл мимо них и непринуждённо опустился в свободное кресло.

— Ты права, Эвелин. Я бы нашёл тебя везде. Но вы меня разочаровали. Неужели лучшее, на что вас хватило, — это сбежать? — В голосе не было злости. Только насмешка — лёгкая, почти светская. — Вам даже в голову не пришло, что куда проще было бы меня убить? На столь очевидное решение вас не хватило? Что ж, так и знал — сами вы ни на что не способны.

Он засмеялся, покачал головой и посмотрел на Эвелин.

Вернер прав, — пронеслось у неё. — В этих глазах действительно таится отблеск безумия.

Она смотрела ему прямо в глаза — и вдруг с удивлением обнаружила, что страха нет. Паники — нет. Только злость, плотная и вязкая, обвивала горло и мешала дышать. Может быть, это была ненависть. Она была уверена, что сможет лишь хрипнуть, если откроет рот, — но голос прозвучал твёрдо и холодно, как мартовский лёд:

— Напротив, Фридрих. Такая мысль мне приходила. Просто ты появился раньше, чем я успела высказать её Вернеру.

Лицо Фридриха изменилось мгновенно — будто кто-то одним движением смахнул с него маску. Наигранная весёлость исчезла. Краски исчезли. Осталось лишь восковое, застывшее выражение подлинного изумления.

— Мне нетрудно было бы убить вас обоих, — прошипел он. — Но я этого не сделаю.

Он резко поднялся и принялся расхаживать перед ними, переводя взгляд с одного лица на другое.

— Скажу вам, что будет дальше. Ты, моя кровожадная супружница, отныне будешь видеть сыновей лишь раз в день. Слишком велик риск, что ты настроишь их против меня. Воспитанием займётся няня — я сам её подберу. Ну и, разумеется, я сам.

— Ты не смеешь… — начала Эвелин.

— Закрой рот, — прошипел Фридрих, — холодная стерва. Ты убила Йосса.

И тут она поняла: страх никуда не уходил — он лишь на время укрылся за тучей злости. Теперь он вернулся вместе с голосом мужа — острый, жалящий, знакомый.

— Если попробуешь возразить — не увидишь сыновей вовсе.

Он повернулся к доктору.

— Тебе же, дорогой Вернер, — спасибо. Твоё трогательное письмо окончательно расставило всё по местам между мной и Советом в Ахене. Члены Совета — нет, почти все члены — избрали поддержать руководство Симонитов. Полная победа. Видишь — мне совершенно не за что на тебя злиться.