Магус. Братство - Арно Штробель

Эвелин плакала об Эвелин.

Глава 21.

5 августа 1969 — Ватикан.

Леонардо Корсетти разглядывал яркую марку в правом верхнем углу белого конверта, который только что доставил курьер. Южноафриканская марка — погашенная две недели назад в Кимберли.

Две недели. Корсетти покачал головой. Он никак не мог взять в толк, как в нынешнее время — с его реактивными самолётами и телеграфными линиями — письмо из Южной Африки способно тащиться до Рима целых две недели, тогда как любой авиарейс покрывал это расстояние за считанные часы.

Он в который раз перевернул конверт, но оборотная сторона была девственно пуста. Ни обратного адреса, ни имени отправителя — лишь аккуратно выведенное название получателя: Конгрегация доктрины веры.

Сколько их таких, — подумал Корсетти, — писем, которые до сих пор адресуют Святой Канцелярии — спустя более четырёх лет после завершения Собора. Невероятно, сколько людей так и не узнали, что Канцелярии больше не существует.

Он откинулся на спинку кресла и позволил мыслям скользнуть к тому памятному вечеру — последнему перед закрытием Собора.

Когда папа Климент XV торжественно объявил о конце четырёхсотлетней римской инквизиции в её отжившем виде, реакции в курии оказались самыми разными. Большинство кардиналов и епископов открыто выражали облегчение и удовлетворение, однако некоторые консерваторы — прежде всего непосредственный начальник Корсетти, префект Канцелярии кардинал Бенино Кампизи, — были, казалось, раздавлены этой новостью.

Канцелярия более не была «Suprema Congregatio» — той грозной инстанцией, перед которой трепетали даже папы. Её понизили до уровня рядовой конгрегации и нарекли новым именем: Конгрегация доктрины веры.

Для Кампизи это означало конец карьеры. Его, разумеется, по-прежнему назначили префектом — но он не мог, а скорее не желал вписаться в новое время. Уже через полгода он попросил у Святого Отца отставки, и тот её даровал.

С тех пор у Корсетти появился новый начальник — человек, который в прошлом году возвёл его в должность секретаря конгрегации.

Кардинал Ян де Ример был сравнительно молодым, энергичным нидерландцем и с первых же дней расставил иные приоритеты для организации-наследницы инквизиции. Противостояние коммунизму по-прежнему оставалось главной задачей — где бы и в какой мере ни позволяла обстановка, — но де Ример не был захвачен этой идеей с той же болезненной страстью, что его предшественник. Он умел видеть шире.

Корсетти взял костяной нож для писем и неспешно вскрыл конверт. Извлечённый лист — обычная белая бумага, исписанная лишь с одной стороны — он сначала перевернул, чтобы взглянуть на подпись. Та лишь умножила загадочность.

Внизу стояло: «Некто, желающий добра».

Почерк был чуть дрожащим, однако вполне разборчивым. Корсетти поднёс лист к свету и начал читать.

«Кто бы ни прочёл эти строки, прошу отнестись к ним с чрезвычайной серьёзностью — ибо речь идёт о деле, которое определит будущее католической церкви и судьбу многих её членов.

В ряды церкви проникло братство, цель которого — реформация, способная сотрясти её до самых оснований. Они намерены заменить своими людьми даже членов курии. Они распространяются с неуклонно нарастающей скоростью и не остановятся перед Римом. Некоторые уже находятся в самом сердце Ватикана.

Ими собран отряд наёмников, которому поручено уничтожать всякого, кто встанет организации поперёк дороги.

Будьте настороже и вспомните об этом письме, когда в своих рядах услышите о загадочных смертях.

Больше я сообщить не могу — уже этим я предаю двадцать пять лет своей жизни.

Некто, желающий добра».

Корсетти медленно опустил лист и устремил взгляд на грубый деревянный крест над дверью.

Пока он читал, его обволокло странное, почти физическое ощущение — что-то похожее на дежавю. Эти строки что-то будили в нём, задевали какой-то полузабытый нерв, но что именно — он никак не мог ухватить.

Не первое такое письмо в моих руках, — признал он мысленно. Обычно за подобными посланиями скрывалась болезненная фантазия, параноидальный бред одинокого человека. Но сейчас что-то глубинное, безымянное, тихо говорило ему: это письмо — другое. Если бы только понять, что именно в нём звучит столь знакомо.

Корсетти сложил лист и поднялся. Письмо следовало показать кардиналу де Римеру. А там — будет видно.

В этот миг дверь распахнулась без стука.

На пороге стоял отец Симоне Аллессино — новый субсекретарь Конгрегации доктрины веры. Лицо его было цвета золы.

Корсетти сразу понял: произошло нечто из ряда вон. Он никогда прежде не видел этого живого, темпераментного итальянца таким. Аллессино просто стоял — плечи опущены, взгляд стеклянный, остановившийся, как у человека, который недавно плакал или вот-вот заплачет.

Корсетти шагнул к нему и сжал его плечо.

— Что с вами? Что случилось? Говорите же.

Аллессино опустил голову.

— Святой Отец, — произнёс он едва слышно. — Инфаркт. Он… он умер.

Письмо выскользнуло из пальцев и упало на пол — белый прямоугольник на каменных плитах перед письменным столом. Корсетти схватился рукой за лоб, другой нашарил спинку кресла, стоявшего у стены, вцепился в неё и медленно, бесконечно медленно осел.

— Но когда… как это возможно… как… — вырвалось у него шёпотом.

Раскалённая игла — прямо в сердце.

Он не заметил, как Аллессино тихо вышел из комнаты.

Папа Климент XV. Мёртв.

Всего два дня назад Корсетти был у него — вместе с кардиналом де Римером. Они говорили о профессоре Крулле, немецком богослове, примкнувшем к так называемой «теологии освобождения». Святой Отец выразил своё недовольство и попросил де Римера начать расследование — то, что ещё пятью годами раньше неминуемо завершилось бы инквизиционным процессом.

Климент XV принёс в церковь множество перемен, однако в вопросах веры оставался непреклонным консерватором и не терпел отступников в своих рядах. Более всего его всегда тревожили единство и сплочённость паствы.

Теперь он был мёртв.

Кто станет следующим? Что будет дальше?

Леонардо Корсетти закрыл лицо обеими ладонями. Письмо из Южной Африки осталось лежать на полу — забытое.

Глава 22.

7 августа 1969 — Ахен.

Воздух в большом зале профессорского дома был пропитан тревогой.

Срочность, с которой созвали заседание совета братства, до сих пор висела над собравшимися — точно грозовая туча, готовая разразиться. Мужчины сбивались в группки по двое, по трое, возбуждённо переговаривались вполголоса — и всякий раз об одном и том же: о смерти папы и о том, что она означает для Симонитского братства.

Лишь Фридрих не участвовал в общем возбуждении.

Он сидел на своём месте, держал в руке ручку и снова и снова перекатывал её между