Магус. Братство - Арно Штробель

Шоллер не выдержал ледяного взгляда и отвёл глаза в сторону.

— Да… примерно так.

Потом снова посмотрел на него.

Фридрих несколько секунд задумчиво изучал адвоката — а затем уголки его губ дрогнули. Сначала это была лишь улыбка, потом она ширилась, нарастала — пока он наконец не расхохотался в полный голос.

Курт Шоллер растерялся.

— Почему тебя смешит такой вопрос?

Прошло немало времени, прежде чем Фридрих перевёл дыхание.

— Я смеюсь потому, что мне до колик смешно смотреть, как человек, задушивший другого собственными руками, вдруг обнаруживает в себе совесть. Потому что этот хладнокровный убийца стоит сейчас передо мной — как школяр, напустивший в штаны от страха, господин адвокат.

Шоллер опустил взгляд и негромко сказал:

— Это было другое, Фридрих. Тогда речь шла о моём существовании.

— Ах вот как! А что, по-твоему, делаю здесь я? Я делаю то, что необходимо, чтобы защитить существование более тысячи людей. Кто из нас двоих хуже? Тот, кто убивает ради собственной выгоды, — или тот, кто создаёт охранный отряд для защиты жизни тысячи человек? Что говорит об этом ваше правосознание, господин адвокат?

Шоллер поднял голову. Их взгляды встретились — и на этот раз он не отвёл глаз. Голос его был ровным.

— Да, наверное, ты прав. Я просто хотел знать, будут ли этих людей задействовать действительно лишь в самом крайнем случае. Хотел понять, смогу ли я примирить с совестью то, что ты задумал, — с той совестью, которой, по твоим словам, у меня уже быть не должно. Но она ещё есть. Может, и притупилась — но не умерла.

Фридрих заметил, как за считанные секунды изменился Шоллер. Только что — испуганный; теперь в глазах адвоката светилось нечто похожее на упрямство. Голова Фридриха работала на пределе. Ему было противно обсуждать свои решения с подчинённым. Но после Фисслера он не мог позволить себе нажить ещё одного противника.

Лицо его снова расцвело улыбкой. Он положил Шоллеру руку на плечо.

— Не беспокойся, Курт. Отряд — только для крайнего случая. Кто знает, может, нам вовсе никогда не придётся его задействовать. Я просто хочу перестраховаться. Мы зашли слишком далеко, чтобы рисковать. Ты ведь понимаешь?

Шоллер медленно кивнул. Он был ещё не до конца убеждён — Фридрих это видел, — но успокоился.

— Хорошо! Надеюсь, мне удалось унять твою «совесть», и мы продолжим, как планировали. Желаю доброго вечера.

Он отвернулся и снова уставился в окно.

Когда за Шоллером закрылась дверь, Фридрих подбросил в камин несколько поленьев, затем извлёк из тяжёлого застеклённого шкафа богато украшенный графин и налил себе бокал французского красного. Вернулся в кресло. Уставился в огонь.

Фисслер.

Уже не впервые в последнее время старый врач давал ему понять, что не согласен с его методами. Он позволял себе суждения даже о браке Фридриха.

И вот — это. В присутствии самых близких людей он открыто его раскритиковал. Мало того: своим театральным уходом старый лис заранее подстраховался. Если Фридрих теперь предпримет что-то против него, каждый из присутствовавших будет знать, что — и, главное, кто — за этим стоит. Мужчины были ему преданы, не вызывало сомнений — но устранение кого-то из их собственного круга могло породить недовольство, недоверие. А это сейчас ему было нужно меньше всего. Группа быстрого реагирования — тема щекотливая именно потому, что в конечном счёте она являлась ровно тем, что назвал Вернер: убийственная команда, послушная исключительно воле Фридриха. Если теперь…

Скрип двери и одновременное рычание Йосса вырвали его из мыслей. Фридрих сердито развернулся, уже готовый обрушиться на Шоллера.

Но в дверях стояла Эвелин.

— Я тебе мешаю? — Она бросила короткий, настороженный взгляд на собаку, которая, оскалив зубы, негромко рычала у её ног.

Фридрих выпрямился и резким движением щёлкнул Йосса по носу. Тот мгновенно умолк, поджал хвост и снова лёг у кресла.

— Нет, нет, заходи, садись. — Фридрих поднялся. — Хочешь вина?

Она опустилась в кресло — то самое, где совсем недавно сидел доктор.

— Да, с удовольствием.

Наполняя бокал, Фридрих поймал себя на том, что присутствие Эвелин вызывает в нём нечто похожее на сдержанную теплоту. В последнее время они довольно неплохо ладили. Не в последнюю очередь — потому что она перестала вмешиваться в дела братства. И в его часть воспитания детей тоже больше не лезла — по крайней мере, что касалось Германа.

Франц, по вкусу Фридриха, был слишком мягким. И он уже предвидел неизбежную схватку с Эвелин, когда придёт время делать из мальчика настоящего человека.

— Были неприятности? — спросила она между прочим — так, словно справлялась о погоде, не отрывая взгляда от огня.

Фридрих протянул ей бокал, наполненный наполовину.

— Неприятности? Нет. С чего ты взяла?

— Да так, просто подумала. Я видела, как Вернер выходил из дома. Окликнула его, но он не отреагировал. Выглядел как-то не так — рассеянным, совсем на себя не похожим.

— Ну… у нас вышло небольшое разногласие, ничего существенного. Ты же знаешь Вернера: он бывает вспыльчивым. Расстроился и ушёл с заседания раньше.

Фридрих отмахнулся — небрежно, давая понять, что тема закрыта.

— К завтрашнему утру забудет.

Он поднял бокал и слегка отсалютовал ей. Эвелин улыбнулась в ответ и приподняла свой. Краем сознания Фридрих отметил, что глаза её при этом не улыбались. Но это не имело значения. Она была вежлива с ним — и, когда он того желал, по-прежнему исполняла супружеские обязанности. Она растила его сыновей и вела дом безупречно.

И она всё ещё оставалась привлекательной женщиной.

Пока он пил, его взгляд скользил по её фигуре поверх края бокала. Две беременности не оставили заметных следов. Талия по-прежнему была тонкой, кожа в вырезе платья — без единой морщины.

От неё исходила холодная красота — и она вдруг приятно, почти покалывающе коснулась чего-то в Фридрихе. Не раз он заходил к ней в спальню ночью — именно после каких-нибудь неприятностей с братством. Словно проблемы его возбуждали. Эвелин никогда не говорила об этом ни слова, но Фридрих был убеждён: именно в такие моменты он бывал хорошим любовником.

Он поставил бокал на маленький столик рядом с креслом и поднялся.

— Я снова убеждаюсь, что ты очень красивая женщина, Эвелин.

Он стоял перед ней и смотрел сверху вниз, наблюдая, как меняется её