Безымянный: 2 сезон - Дин Кунц

— Зовут Гарри, — говорит человек с пистолетом. — А тебя как — по-настоящему?

Когда дверь открывается и в разводной сарай входит ещё один мужчина, Люциус Бентон произносит:

— Скажите, мистер Торнтон, как так получается, что у вас нет отпечатков пальцев?

9

Чтобы по завершении миссии оставлять как можно меньше улик, те, кто подготовил Безымянного к этой новой жизни, уничтожили у него отпечатки пальцев — осторожно нанеся кислоты и проведя несколько обработок CO₂-лазером. Ему позволили помнить об этом, потому что это даёт ему душевное спокойствие.

Накануне, когда в кабинете Картера Хэлли-Фостера он принял предложенный скотч, ему и в голову не пришло, что гладкое стекло Steuben — в отличие от гранёного хрусталя — идеально подходит для снятия отпечатков.

Удивительно, что адвокат, обсуждающий инвестиции в предприятие не более значительное, чем щенячья фабрика, попытался получить отпечатки пальцев и тем самым подтвердить личность человека, с которым ведёт переговоры. Ещё более странно это потому, что адвокат и его клиент находятся под защитой самого влиятельного политика штата и давно уверены: им нечего бояться. Настолько крайняя подозрительность и меры безопасности наводят на мысль, что в деле Бентона есть нечто большее, чем понимает Безымянный — или Туз Бубен.

Когда тебе прижимают пистолет к голове, это уже уголовное преступление. Люциус Бентон совершает ещё одно, когда лицом к лицу встречается с пленником и без обиняков заявляет:

— У нас много вопросов, мистер Торнтон, и если вы не заговорите, мы вырежем ответы из вас.

В таких обстоятельствах лишь дурак цепляется за мысль, будто его спасёт полная откровенность, — а Безымянный не дурак.

Это будет легко. Мой рождественский подарок тебе.

Короткоствольный револьвер в кобуре у него на пояснице — самое незаметное место для ношения; перцовый баллончик в правом кармане брюк. Потянется к любому из них — стоящий сзади Гарри успеет огреть его оружием и свалить на землю, прежде чем он доберётся до средства защиты. Однако, пока Бентон говорит, Безымянный видит четыре обстоятельства, играющие ему на руку. Первое: ствол прижат к его голове, а не к спине; даже если забыть о выстреле в упор, череп — меньшая цель, чем корпус. Второе: Бентон стоит менее чем в трёх футах и попадает в линию огня, а это наверняка заставит стрелка сдержать рефлекс нажать на спуск. Третье: его хотят держать живым, чтобы допросить. Четвёртое: в своём нынешнем состоянии — одинокий, убеждённый, что заслужил одиночество, сознающий мрачное будущее, к которому страна стремительно несётся, — он, пожалуй, куда более готов умереть, чем они.

В ту же секунду, как прозвучали слова «вырежем ответы», Безымянный прочищает горло и плюёт Бентону в лицо — щедрой мокротой. Это не только ошарашивает джентльмена-фермера, но и дёргает Гарри: тот инстинктивно поднимает пистолет, чтобы ударить обидчика по голове. Как только ствол перестаёт упираться в череп, Безымянный бросается на Бентона, хватает его за лацканы пальто из верблюжьей шерсти и вдавливает назад в стол, на котором стоит клетка с лабрадором-ретривером. С хлёстким взмахом пистолетный ствол не попадает Безымянному в голову и бьёт в плечо, а Бентон теряет равновесие и валится спиной в клетку. Запертая собака воет; клетка опрокидывается на Ангуса Бёрра и сбивает его с ног. Безымянный разворачивается влево, выхватывает из-за поясницы .38 Chief’s Special и выпускает две пули, давая Гарри понять, в чём заключалась смертельная ошибка — использовать пистолет как дубинку, а не по прямому назначению. Пока тело Гарри складывается на грязный пол, а его душа сползает ещё ниже, Безымянный разворачивается вправо: четвёртый мужчина, с которым его не удосужились познакомить, потратил на долю секунды больше, чем можно себе позволить, выдёргивая девятимиллиметровый Heckler & Koch USP9 Compact из кобуры на ремне; и третья пуля из Chief’s Special превращает его лицо в кратер, а следующая вырывает значительную часть горла.

В пятизарядном .38 остаётся всего один патрон, когда Ангус Бёрр открывает огонь, — он устоял на ногах после того, как на него свалилась клетка. Для компании фермеров-подсолнуховодов и собачьих заводчиков эти парни вооружены до зубов, но, с другой стороны, очевидно: бою они не обучены. Белобрысый, весёлоглазый мистер Бёрр, похоже, даже не знаком с понятием «прицеливание»; он верит, что самое эффективное — жать на спуск как можно быстрее и поливать пулями. Такое заблуждение, вероятно, родилось из плохих фильмов и из ложного предположения, что расстояние — примерно восемнадцать футов — гарантирует множество смертельных попаданий; на деле же страх, отдача, плохой свет и отказ цели стоять смирно обычно снижают вероятность убийства ниже одного шанса из десяти, и это не сулит ничего хорошего человеку, рассчитывающему на десятизарядный пистолет. Отдельные трески выстрелов превращаются в рёв безрассудной очереди. Безымянный роняет .38 и пригибается, чтобы схватить 9-мм Heckler & Koch Compact с фиксированной мушкой типа Patridge с тремя точками — деталь достаточно полезная даже в такой лихорадке, чтобы он сумел остановить и нападение мистера Бёрра, и самого мистера Бёрра всего тремя выстрелами. Прошло, возможно, секунд восемь с того момента, как он плюнул Бентону в лицо, — и джентльмен-фермер остаётся последним противником на ногах, если выражаться фигурально: буквально он на ногах не стоит. Вытерев слюну и слизь с глаз, он теперь шаркает по земляному полу на четвереньках и издаёт звуки, похожие на те, что издают собаки, когда им снится кошмар. Похоже, он считает себя слишком большим джентльменом, чтобы носить оружие, — всю грязную работу оставляет подручным.

Безымянный подбирает свой .38, но оставляет и Heckler & Koch — по оружию в каждой руке. Звон в ушах после стрельбы понемногу стихает, и, приближаясь к Люциусу, он остро ощущает всех собак, мимо которых проходит: ласковые морды часто изуродованы шрамами, худые бока дрожат, умные глаза молят; несколько поскуливают, но большинство молчит, потому что раньше их жестоко наказывали за шум.

Он убивает не на каждой миссии — только когда противники настаивают, что иначе нельзя; и никогда ещё — так часто, как в этой операции. Он не чувствует ни раскаяния, ни даже сожаления и уж тем более — никакой кары за грехи. Но, как бы ни был порочен каждый, чью жизнь он прерывает, каждое убийство оставляет в нём след — тонкий шрам меланхолии, рождающийся из неизбежного осознания падшей природы человечества. Здесь же, из-за мучений собак и их чудовищного состояния, у него