Безымянный: 2 сезон - Дин Кунц

Те, кто способен на насилие и жестокость по отношению к невинным животным, — из той же породы, что поднимает флаги с трикселионом и расстреливает из пулемёта людей на лесной поляне. Вера в идеологию — это вера в ничто, поклонение пустоте со стороны тварей, столь же пустых, как этот слизняк.

Безымянный пинает ползущего мужчину под зад — тот падает лицом в грязь, — и кричит:

— Перестань, чёрт тебя дери, скулить!

Чтобы подчеркнуть приказ, он выпускает последний патрон из .38 в потолок.

Люциус Бентон перекатывается на спину и по-детски складывает руки крест-накрест на груди, защищаясь. Он не может перестать умолять о пощаде — правда, всё тише и тише, словно лишь постепенно до него доходит, что просьбы о милосердии ему не помогут.

Безымянный даёт ему прямой обзор на дуло Heckler & Koch и говорит:

— Мне некогда слушать твоё дерьмо. Единственный шанс выйти отсюда живым — говорить. И говорить быстро. Не води меня за нос. Не ври. Не вздумай воображать, будто ты достаточно умён, чтобы мной крутить. Ты не умнее таракана.

Для наглядности он ставит ногу Бентону на пах и давит ровно настолько, чтобы у того выступили слёзы.

— Я приехал сюда, чтобы прихлопнуть вашу гнилую щенячью фабрику, записать, как ты сам себя и большого человека в Топике уличаешь — того, кто следит, чтобы на вашу лавочку никто всерьёз не наезжал. Но тут есть что-то ещё. Твой лощёный адвокат не стал бы морочиться с отпечатками, если бы речь была только о собаках. И ты бы не окружал себя такими громилами, как эти неудачники, провонявшие это место своей кровью. Что ещё вы тут делаете?

Бентон мотает головой из стороны в сторону.

— Если я скажу — я до конца жизни в тюрьме.

— Лучше, чем быть мёртвым. Заключишь сделку, дашь показания против большого человека, которому платишь, — он сядет надолго, а ты, может, получишь всего пять лет, десять. Это шанс. Единственный шанс.

Бентон медлит. Безымянный убирает ногу с его паха и наводит пистолет так, будто собирается лишить его мужского достоинства.

— Один выстрел — и боль будет адской. Ты истечёшь кровью, хотя не так быстро, как тебе захочется.

При всех своих недостатках Люциус Бентон умеет распознавать убеждённость — и она его пугает.

— Некоторые трупные ямы — просто трупные ямы, а другие — дорогая недвижимость.

— Трупные ямы? О чём ты?

— Из сотен племенных собак вроде тех, что у нас, пару штук то заболеют, то станут бесплодными — каждую неделю-другую. Мы их пристреливаем и бросаем в яму. Ты же не будешь рыть могилу для каждой, чёрт возьми.

— Быстрее, — приказывает Безымянный — и стреляет в земляной пол между ног Бентона.

Глаза у того распахиваются. Длинным, испуганным потоком он выкладывает бизнес-модель, благодаря которой ферма используется в третий раз — после подсолнухов и собак. В некоторых странах этого искорёженного мира власти с трудом удерживают граждан от побега к свободе. Иногда эмигранты убедительно выступают против тех, кто их угнетал, раскрывая неприятные истины. Если ты сидишь на демоническом троне и тебя злят такие разоблачения, ты можешь отправить агентов в США, чтобы заткнуть критиков — пулями, ножами, ядами. Но в этом есть риски: негативная огласка настраивает американскую публику против тебя; политики и медиа, сидящие у тебя на содержании, на время начинают нервничать из-за твоих денег; льстивый профиль в глянцевом журнале, возможно, так и не выйдет; твоих курьеров с наличными и любовниц заносят в списки тех, кому запрещены полёты; а порой и банковские санкции мешают наслаждаться огромным состоянием, которое ты так старательно украл, или платить террористам, разделяющим твоё анархическое видение. И тут на сцену выходят Люциус Бентон и его шайка: их умение тихо похищать людей и готовность к насилию делают их привлекательной альтернативой государственным агентам за рубежом; за деньги они могут заставить неудобных правдолюбов исчезнуть — и, если их когда-нибудь поймают, никаких доказательств связи с заказчиком не будет. Подозрения останутся, но представительная республика вроде Соединённых Штатов не станет действовать на основании одних подозрений. В опасной схватке с Безымянным трое бойцов Бентона оказались всего лишь громилами, а не одарёнными воинами; зато когда целью становился писатель, художник или учёный без навыков самообороны и с низкой насторожённостью, они — и двое других, которых сегодня здесь нет, — были самой что ни на есть командой А. По всей территории США их жертв привозили сюда, допрашивали и пытали — если за эти дополнительные услуги платили, — а затем хоронили вместе с собаками в трупной яме. Услугами фермы время от времени пользуются пять диктаторов, и в последнее время велись плодотворные тайные переговоры с одной крупной внутренней политической структурой, что могло бы заметно увеличить прибыль Бентона.

Словно предчувствуя, что скоро мужчины, которые наказывают их, больше не будут иметь над ними власти, собаки в клетках начинают выражать свою муку — нытьём и жалобным поскуливанием, за которые раньше им доставалось бы тычком острым прутом или разрядом тазера. Постепенно поднимающийся хор отчаяния и тревоги вызывает у Безымянного озноб, который пробегает по всей длине позвоночника и звенит натянутой проволокой в крови. Сердце у него колотится не от страха — от ярости и отвращения.

— Сколько? — требует он у Бентона, подавляя желание исполнить обещанный выстрел в пах.

— Сколько чего?

— Не води меня за нос, кусок дерьма. Сколько убийств по заказу вы сделали?

Холодный пот стекает по Бентону в этом прохладном сарае.

— Не знаю. Я не считаю. Это же не бейсбол. Мне это не нравится. Это просто бизнес.

Пока собаки плачут, молчание Безымянного становится угрозой. Он берёт пистолет двумя руками.

Бентон торопливо заговорил, голос дрожит:

— Восемь в год, может, десять, никогда больше двенадцати. Двенадцать — это был необычно жаркий год.

— Сколько вам платят за эту… услугу?

— По-разному. Зависит от того, чего они хотят, насколько трудно будет схватить цель, насколько она важна — он или она, и хотят ли они чего-то ещё, кроме того чтобы человек просто… ну, исчез.

Наконец Бентон, кажется, понимает, что земляной пол сарая, на котором он лежит, — по сути натянутый канат и что он теряет равновесие. Спасают его только откровения, и теперь они хлещут из него так, как правда редко льётся из человека.

— По