Закат - Дэниел Краус

лучше жить в спокойном месте. Но теперь они лишились и ее; Волк слишком быстро улепетнул вслед за Зайцем. И это могло плохо обернуться. Накануне голосования, в свете обострения противостояния с Блокгаузной Четверкой, Нисимура мог утратить позиции из-за этого происшествия.

– Грир, – прошипела Шарлин, – черт побери.

Черт побери и ее саму: она ведь в течение трех месяцев скрывала факт о прошлом Ричарда, о котором больше никто не знал. Нисимура сказал, что, когда попадаешь в Форт-Йорк, у тебя есть право забыть о своем прошлом и начать все сначала. Грир Морган, например, поступила именно так. К тому времени, когда всплыла эта неприятная история с Блокгаузной Четверкой, Шарлин уже казалось, что слишком поздно раскрывать то, что она знала о Ричарде. Но она должна была это сделать. Теперь она начала это понимать.

– Давайте проверим три квартала впереди. Но не больше, – сказал Нисимура. – Звать ее не станем, условились? Держитесь тротуара. Движемся очень осторожно, прислушиваемся. Если что-то услышите, дайте знак. Идем в том же порядке: Шарлин и Гофман слева, я и Личико справа. Десять минут, и сворачиваемся. Кивните, если нет возражений.

Они покивали. Нисимура шагнул вправо, по-военному прищелкнув каблуками. Личико тут же последовал за ним – ступая мягко, как кошка. Шарлин решила: когда она вернется в форт, все-все расскажет людям о Ричарде. А пока – займется своим делом. Она спрыгнула на обочину и, сопровождаемая Гофман, медленно двинулась по Куин-стрит.

Вот магазин грампластинок – пол внутри выложен ониксовой крошкой разбитого винила. Вот чайный магазин – здесь пряный аромат сушеных листьев смешивается со сладковато-тухловатой вонью зомби. Магазин нижнего белья – пуст, если не считать нескольких кружевных безделиц и эластичных бретелек. Шарлин помедлила, прислушалась; увидела, как зомби таращатся на нее, – и двинулась дальше. Гофман ступала за ней шаг в шаг, что слегка нервировало.

– Она пропала, – рубанула с плеча Этта Гофман.

– Или не хочет, чтобы мы ее нашли, – заметила Шарлин тихим (как и положено, когда ты во владениях Неспешнограда) голосом.

По сравнению с западной стороной улицы, восточная была совсем уж темна. Деревья, знаки парковки и навесы трамвайных остановок тонули в густой тени. С каркасных билбордов свисали ошметки баннеров из винилового полотна; когда-то здесь рекламировали мороженое, смартфоны, бензозаправочные станции. Бытовало мнение, что ночью в Неспешнограде почти так же тихо, как в Форт-Йорке. Но так ли это на самом деле? Шарлин казалось, что хруст сгнивших суставов вот-вот сольется в неистовую трескотню, как от большого ритуального кострища.

Да нет, не бывать такому. Она сама себя накручивала.

Захотелось переброситься с кем-нибудь словом-другим. Обычная дружба с Гофман была невозможна, но Шарлин привязалась к этой необычной и на удивление храброй женщине, чьей первой вылазкой за пределы округа Колумбия стало долгое и опасное сафари в Форт-Йорк с архивом на буксире. Во время той поездки Гофман привязалась к Шарлин со страстью столь же странной, сколь и трогательной. Их одинаковый возраст никогда не мешал Шарлин чувствовать, что Гофман – младшая сестра или даже дочь, ребенок, которого они с Луисом так и не успели воспитать.

– Этта, скажи-ка мне: когда световой день увеличится?

– После зимнего солнцестояния. Через шесть недель.

– Целых шесть. Господи. А на какое число выпадает самый длинный день? Это в июле, да?

– Двадцать первого июня.

– Потрясающе. Собирается ли Лувви разослать всем напоминание?

– Я не знаю, что там собирается делать Лувви.

Шарлин усмехнулась, поскольку Гофман не могла увидеть это в сумерках. Библиотекарша Мутной Заводи работала слишком усердно – и потому, чего уж греха таить, слишком уж много знаний о том, как функционирует Новая библиотека, хранилось только у нее в голове. Поэтому Шарлин приставила к ней ассистентку, Лувви Лафайет. У той было все, чего не было у Гофман. Энергичная и настойчивая, кокетливая, привыкшая оживленно тараторить и хихикать в обществе нравящихся ей мужчин двадцатилетняя девица славилась легкомыслием и распутством, которые ставили в тупик любого, кто достиг совершеннолетия до рокового октября. Гофман реагировала на Лувви как на осу, подлетевшую слишком близко к ее лицу, но Шарлин подозревала, что та еще потеплеет к ассистентке.

– Ну, пусть кто-нибудь – ты или Лувви – даст мне знать накануне, ладно?

– Конечно. У меня в календаре стоит пометка.

– В наши дни нам всем нужно ради чего-то жить.

До прибытия в РДДУ Шарлин никогда не встречала никого, кто вел бы точный счет дням теперь, во Второе Средневековье. Самым неожиданным преимуществом прибытия Этты Гофман стало возвращение нормального календаря. После встречи с Гофман и ознакомления с ее архивом кто-то в форте довольно бесцеремонно спросил, знает ли она, какой сегодня день. Гофман ответила конкретно и уверенно. Глаза спрашивающего наполнились слезами. За ним тут же подтянулись другие – и все задавали плюс-минус одинаковый вопрос. После десяти лет сумбурных прикидок этим беднягам захотелось точности. Кто-то даже разразился смехом: «Так это был понедельник, выходит? А я всегда ненавидел понедельники». Кто-то ударился в рыдания: «Я целых два года жизни здесь потеряла! Как так, как же так?»

Одни обнимались, другие радовались, третьи грустили. Но это однозначно был праздник, которого никто не ожидал, день рождения – день возрождения – для всех сразу.

Время, прежде рассеянное, как пух одуванчика, снова разложилось на составные блоки: дни, недели, месяцы, годы. Нисимура восемнадцать месяцев уговаривал людей завести календари и часы; Гофман убедила всех за одну ночь. И потом все стали дознаваться: а что, можно сделать какие-нибудь толковые часы? Этта поскребла по сусекам полуразвалившихся стеллажей филиала публичной библиотеки Торонто (на нее все прежде, в общем-то, забивали), нашла инструкцию и сообщила: да, никаких проблем. Взгляните-ка: элегантные и простые в использовании солнечные часы! «Рецепт» их создания сарафанное радио распространило очень быстро, и вскоре повсюду стали появляться выпиленные из фанеры размеченные циферблаты с торчащими из них кверху стержнями-гномонами. В течение недели в центре Форт-Йорка были установлены Народные солнечные часы, украшенные ничего не стоящими монетками, – почетное место посреди почетного места.

«Инженерная команда» приступила к созданию настоящих часов с латунным механизмом и кварцевым генератором. Пока у них мало что получалось, но, когда Шарлин услышала «щелк-щелк» – такое похожее, но в то же время так отличающееся от «бряк-кряк» суставов зомби, – она восприняла часы как вновь забившееся сердце возрожденного, реанимированного мира. Возможность измерять время, идущее вперед, придала значимость времени уже минувшему. Смерть Луиса от пули Шарлин больше не была «размазана» по всему ее прошлому – теперь стало ясно, что он умер какое-то определенное, поддающееся измерению количество времени назад. Теперь Шарлин могла поднести