Безымянный: 2 сезон - Дин Кунц

всего лишь разделочный нож с лезвием в четыре дюйма, достаточно острый, но не такой большой, как ей хотелось бы. Она вытащила его из ящика на кухне общины, прежде чем забрать деньги и ключи от пикапа из офиса. Задним числом ясно, что надо было выбрать другой автомобиль, но нож был единственным, который она осмелилась украсть, потому что он был достаточно мал, чтобы спрятать его в кармане куртки.

Она думает, что лучше всего ей сейчас сползти вниз на водительском сиденье — так же, как Астерия во сне сползла на своём, голова ниже окна, — чтобы огни проезжающих машин не выхватывали из темноты женщину, которая, похоже, одна. Насильник на охоте не заинтересуется старым брошенным пикапом. В худшем случае остановится какой-нибудь вор — просто посмотреть, нет ли в Ford чего-нибудь, что можно утащить.

Но она не успевает утвердиться в этом плане, как мимо проносится белый Lincoln Aviator, и его стоп-сигналы вспыхивают. Большой внедорожник съезжает с шоссе на обочину, в двух-трёх сотнях футов впереди пикапа.

Вместо того чтобы сползти ниже, Иви выпрямляется ещё сильнее. Мир никогда не был для неё понятным — то, как вещи случаются одним образом, хотя могли бы случиться тысячью других. Она никогда не тратила много времени на раздумья о случившемся: уже не изменить, как оно было, и не объяснить, почему произошло именно так. Но в этот раз поворот событий не укладывается в голове и венчает ночь смыслом, который ей никогда не хватит ума истолковать. У большого белого внедорожника номера Нью-Мексико, и это та самая модель, которую держат для Тэннера Себастьяна. Ретрит остался позади — шесть часов пути и сотни миль, были и другие дороги, которыми она могла поехать, — но он нашёл её так, словно он ищейка на колёсах.

— Астерия, проснись! — говорит она так резко, что девочка вырывается из сна настороженной, словно с рождения жила в боевой готовности.

В ту же секунду у Lincoln Aviator ярче вспыхивают фонари заднего хода, и он, сдавая, катится по обочине шоссе в их сторону.

— Себастьян, — шепчет Астерия, словно называет демона.

Девочка хватает сумку-тоут, стоящую у неё между ног, и распахивает дверь ещё прежде, чем мать успевает сказать:

— Вон, быстро вон!

Пока Иви огибает пикап сзади, Астерия уже несётся через северные полосы разделённого шоссе. Путь самый опасный, но это единственный, который даёт шанс уйти. Иви бросается за дочерью, в порывистом вихре за восемнадцатиколёсником, сквозь свет фар другого дальнобоя, догоняет девочку на разделительной полосе, где приходится карабкаться через отбойники.

Она оглядывается и видит, как распахиваются двери Aviator: Тэннер Себастьян выходит с переднего пассажирского сиденья, Билл Мичем — с заднего. Плюс водитель. Может, у неё и не хватило бы духу пустить в ход нож, может, она слишком брезглива для этого, но теперь уже всё равно, потому что их трое, а не один, и нож, который она машинально вытащила из кармана куртки, кажется ещё меньше, чем прежде. Чтобы в этой отчаянной гонке не упасть и не порезаться, она бросает лезвие и следует за Астерией через отбойники на разделительной полосе.

Сейчас южный поток плотнее северного. Ночь разрывает блеяние клаксонов, визжат тормоза, пока Астерия, как газель, мчится по чёрному асфальту, а мать рядом, почти у неё на хвосте. За отбойниками, отмечающими западный край шоссе, склон уходит вниз к трёхполосной городской дороге; к ней они и спускаются бок о бок.

Если удастся найти заправку, открытый ресторан, любое место, где есть люди, Тэннер не рискнёт хватать их при свидетелях. Однако фонари показывают: на дороге внизу нет движения; а дальше, за пределами света, Иви тревожно чувствует пустоту.

2

Безымянный часами ведёт машину без определённой цели — словно он что-то ищет, но не поймёт, что именно, пока не увидит это. А может, ему просто безопаснее быть в движении, чем в покое. Сейчас он и сам себя до конца не понимает.

Он между заданиями — в то время, когда ему полагается расслабиться и прийти в себя, — но он не расслаблен, и порой ему кажется, что он распадается на части или, по меньшей мере, что жизнь, сконструированная для него загадочной организацией, начинает распускаться по швам.

Предыдущая ночь была его первой в Скоттсдейле — в четырёхзвёздочном курорте со всеми удобствами, где он зарегистрирован как Эдвард Рочестер. Хотя отель — оазис спокойствия и глубокой тишины, уснуть он не смог. Вернее, не захотел. Не будет преувеличением сказать, что он страшится того, что может увидеть во сне, хотя запрограммирован так, чтобы не помнить историй, которые рассказывает себе во сне.

Через метафоры и символы сновидения говорят с нами о прошлом и обо всех наших ошибках. Безымянный отчётливо помнит события последних двух лет с небольшим, опасные миссии, которые выполнял, но — ничего о своей жизни до этого: благодаря искусственно наведённой амнезии, на которую он сам согласился. Если его программирование даёт сбой, он может проснуться, полностью помня сон, — и сон может открыть ему то самое событие из прошлого, знание о котором он не в силах вынести.

Измотанный бессонной ночью — чтением, хождением из угла в угол и мрачными размышлениями о недавних событиях, — он наконец лёг спать в десять утра. «В шесть вечера», — сказал он вслух, и затем заснул меньше чем через минуту после того, как опустил голову на подушку. Проснулся он ровно в шесть. Эта способность — и чувство времени настолько точное, что отпадает нужда в настенных часах и наручных, — были внедрены в него той же передовой технологией, которая стёрла его прошлое.

Проспав весь день, он словно заново настроил свой циркадный ритм. В девять вечера, после ужина, вместо того чтобы вернуться в свой люкс, он вышел в приятную пустынную ночь и дал парковщику на чай, чтобы тот подогнал машину из гаража. Ему казалось, что ему нужно быть где-то, хотя он не знал ни где именно, ни в какое время может понадобиться его присутствие. Более острое чутьё, похоже, — ещё один из тонких, но ценных даров, которыми какая-то странная наука наделила его.

Он колесит далеко и широко по городкам к югу от Финикса, и постепенно нарастает бесформенное, но зловещее ожидание — до тех пор, пока он не начинает ограничивать свои разъезды несколькими кварталами на окраине Чандлера.

У светофора проявляется самый тревожный из его талантов. Этот миг ночи меркнет вокруг него,