Безымянный: 2 сезон - Дин Кунц

приземлённого человека, как Тэннер Себастьян, эта мысль столь нелепа, что он останавливается. Это похоже на предчувствие большой опасности, хотя он не верит в чепуху вроде предчувствий — да и вообще ни во что, кроме самого себя.

— Я там, у универмага, кое-что видел, — говорит Билл Мичем.

— Я тоже видел, — говорит Докермен. — Быстрое, бледное — и тут же тьма его проглотила. Это наверняка наши две нежные маленькие крольчихи.

Они собираются идти дальше, но останавливаются и оборачиваются, потому что Наставник Наставников не двигается вместе с ними.

— Тэннер? — говорит Мичем.

Из-за ярости Себастьяна и срочности охоты он прежде не отметил, что именно сказал Мичем, когда девочка проскользнула через ограду, — Вот мелкая сучка, — и теперь, когда эти слова вновь разбухают в памяти, они тревожат его. Братья и сестры не говорят друг о друге с пренебрежением, а дети — такие же братья и сестры, как взрослые. Не то чтобы им запрещено слово вроде сучка; просто они его не употребляют. Ему кажется, что следует одёрнуть Мичема за такую речь. Мужчины стоят и смотрят на него; за их спинами зловеще поднимается чужеродная громада молла, глаза у них блестят лунным светом. Они проделали долгий путь от Ретрита, и вдруг Себастьяну кажется, что за те часы, что они провели в Aviator, пока мчались настигнуть беглянок, в их отношениях с ним произошла едва уловимая перемена — хотя он не может облечь её в слова.

И снова он ощущает предчувствие надвигающегося насилия, но это, должно быть, всего лишь нервное возбуждение, рождённое гневом и тревогой, что Астерия ускользнёт от него. Любое сверхъестественное предупреждение должно иметь источник, а источника нет — точно так же, как нет на свете таких вещей, как бескорыстная любовь и честь, в которые столь многие невежды исповедуют веру. Себастьян не верит даже в животное чутьё, которое братьев и сестёр убедило сделать единственным проводником по жизни. Это всего лишь термин, которым он пользуется, чтобы манипулировать ими и уверять их, будто им дозволено делать всё, что они захотят. Он любит только себя и верит лишь в то, что способен видеть, слышать, трогать, пробовать на вкус, нюхать — и использовать для удовлетворения своих потребностей. А потребностей у него много, и они настойчивы.

Мичем и Докермен глядят на него широко раскрытыми глазами и жутко молчат — не как два брата, знакомые ему, а как чужие, оценивающие его. Его заминка может показаться им страхом. Наставник Наставников никогда не должен выглядеть испуганным. Как и остальные в Ретрите, Мичем и Докермен не знают, что он сам себя увенчал; они думают, это их решение — возвысить его, и что он сам предпочёл бы не быть избранным. Эта выдумка прививает его от их зависти. Если Наставник — такой же, как они, не правит другими, а служит им, значит, нет короля, которого нужно свергнуть. Опасность в том, что кому-то из них может прийти в голову: его можно заменить новым Наставником Наставников, потому что у него нет даже права наследования, на которое мог бы ссылаться король. Эти существа, формирующие жизнь желанием и предпочитающие называть это животным чутьём, согласились поднять Себастьяна над стаей исключительно из чувства, без усилия мысли и без обращения к разуму. Хотя они не осознают, что хотят, чтобы ими манипулировали и чтобы их жизнь была чистым желанием, им удобнее всего именно такой порядок. Они низвергнут того, кто ими манипулирует, лишь если он покажется нерешительным — а значит, испуганным: его страх разбудит в них их собственный страх и вызовет непредсказуемые эмоциональные реакции.

Отбросив ощущение надвигающейся опасности, Себастьян говорит:

— Пошли. Вернём этих сбитых с толку девчонок домой, пока им не напомнили, какой жестокий мир за пределами Ретрита.

Через мгновение Мичем и Докермен следуют за ним. Себастьян отмечает их колебание, но ему кажется, что ошибкой было бы придавать этому слишком большое значение. Он расправляет плечи, обвязываясь канатами самоуверенности, которой у него всегда было в избытке. Он направляется к заброшенному универмагу широкими шагами, и вскоре братья начинают шагать с ним вровень.

5

Мимолётное видение женщины и юной девочки в опасности настолько глубоко задевает Безымянного — хотя они ему незнакомы, — что он задаётся вопросом: не напоминают ли они ему другую женщину и девочку из прошлого, скрытого за стеной амнезии.

Эта улица — зона, где парковка запрещена, но в нынешнем запустении этого района у неё, кажется, нет иного назначения. Не обращая внимания на знаки, Безымянный прижимает внедорожник Mercedes к бордюру, выходит и стоит там, где поток машин расплющил бы его, будь здесь хоть какое-то движение.

Луна высоко, ночь дышит мягко. Годы мусора — измельчённая бумага, пластик бесконечных разновидностей, разорванные тряпки, увядшая растительность, — который прежние ветры набили в некоторые секции ограды, отражают лунный свет по-разному, в зависимости от материала. В этом гобелене длинные пряди дикого злака трепещут, как серебристо-русые волосы, и, возможно, поэтому прочая светлая дрянь, вплетённая в сетчатую матрицу, кажется не столько мусором, сколько органической плотью — бугристой, странной и дрожащей злобной жизнью.

Словно на невидимом поводке, который держит призрачная рука, он переходит улицу к участку забора, свободному от ветрового творчества. Кто-то, вооружённый болторезом, проигнорировал таблички ПОСТОРОННИМ ВХОД ЗАПРЕЩЁН.

Даже между заданиями его снабжают оружием. В нынешней культуре агенты социального хаоса всегда при деле, и он то и дело пересекается с ними. Костюм сшит так, чтобы скрывать кобуру Omnivore под ведущую руку. Сейчас он носит 9-миллиметровый Sig Sauer P226. Ещё у него есть запасной магазин на десять патронов.

Он считает, что ясновидение, которое привело его сюда, — непреднамеренный побочный эффект технологии, сделавшей его амнестиком и наделившей несколькими полезными способностями. Долгое время его видения случались редко. В последнее время они мучают его всё чаще и чаще — чаще всего это проблески тоталитарного будущего настолько чудовищного, что он боится за страну. Образ женщины и девочки, бегущих, спасая жизнь, кажется не связанным с теми более катастрофическими предвестиями, но он не меньше подчинён тому, куда ведёт его шестое чувство.

Подняв свисающий занавес из рабицы, он на миг — внутренним взглядом — видит сияющую девочку. Она проходила здесь раньше. Он выходит на территорию молла и оглядывает чёрную равнину асфальта, открывшуюся в лунном свете. Вокруг — ни души.

Ожидая, что ему откроется единственно верный ход, он направляется к похожей на крепость громаде за парковкой.