Безымянный: 2 сезон - Дин Кунц

его убьют, он ожидает, что рано или поздно так и будет. Когда наверху всё окончательно развалится, какой-нибудь последний оборванный остаток человечества спустится сюда — бог весть за чем, — обиженный и кипящий праведным гневом, и Рэйнер не станет сопротивляться — какому бы клинку или удару ни оказалось суждено стать его судьбой.

Он надеется, что этот миг наступит не слишком скоро: ему ещё так много романов надо прочитать, и очень хочется перечитать всё творчество Дональда Уэстлейка.

Он как раз в середине второго прочтения «Шпиона в мази», когда слышит негромко отдающиеся эхом голоса шепчущихся женщин.

10

Когда-то была девочка — женщина и девочка; Безымянный уверен в этом: мать и её дочь, доверившиеся ему, а он их подвёл. Это не воспоминание, пробившееся сквозь амнезию, не что-то настолько ясное, но словно крупица мрачного знания, которое он носит в генах, его личный первородный грех, преследующий его годами. Вот почему нынешняя ситуация выжала из него тонкий, холодный пот.

Следуя по пятам за тремя мужчинами со светом, он держится ближе к витринам вдоль заваленного мусором променада, пользуясь углублёнными входами и рядами теней, чтобы оставаться как можно незаметнее на случай, если кто-нибудь из них оглянется. Дойдя до сухого фонтана, они смотрят в обе стороны по пересекающему променаду, затем сворачивают направо и исчезают из виду — в другую улицу магазинов. Он осторожно подходит к углу и встаёт, прижавшись спиной к стене, прислушиваясь, как их мягкие шаги удаляются.

Высунув голову, чтобы посмотреть им вслед, он видит, как один из них открывает дверь. Помедлив, они выходят из коридора, унося с собой свет телефонов, и тихо притворяют дверь.

Во внезапной темноте внутренний взгляд Безымянного наполняется светом фонаря, и это видение — тоже монтаж — повторяет выстрел из прежнего предчувствия: кровь, брызнувшая на выкрашенную в белое бетонную стену; сияющую девочку снова бьют по щеке, толкают назад и швыряют на матрас; женщину, мать, бросают на окровавленную стену; мужчина с глазами цвета выцветшего денима и щетиной на щеках рвёт на матери блузку; другой мужчина — чёрные волосы зачёсаны назад сверху и коротко острижены по бокам, глаза серые, как отточенная сталь, — говорит: «Вы обе наши, прямо здесь, прямо сейчас».

Свет газового фонаря гаснет, как задутый свечной огонёк, и в голове у него темнее, чем в молле, где он стоит. Дрожа, он вынимает телефон из внутреннего кармана пиджака. Включив фонарик, он торопится к двери, через которую исчезли трое мужчин. Прикладывает к ней ухо, прислушивается, но с той стороны — ни звука. Он кладёт телефон на пол, чтобы свет бил вверх, распахивает дверь и, переступая порог, берёт пистолет двуручным хватом. Этого света едва хватает, чтобы увидеть: на площадке никого нет и на тёмных ступенях дальше — тоже. Снизу не поднимается никакого света, значит, они уже покинули лестничную клетку.

Подняв телефон и осторожно прикрыв за собой дверь, он видит, что площадку и ступени ковром покрывает тонкая пыль. По наложившемуся рисунку множества следов ясно: здесь проходили не только мужчины, но и ребёнок — и, вероятно, женщина.

Чутьё подсказывает: насилие, которое он предвидел, случится уже через считанные минуты. Он спускается вниз с меньшей осторожностью, чем ему хотелось бы.

11

Время Мичема и Докермена пришло — как они и надеялись, что оно придёт. Терпение — их главная добродетель. По правде говоря, это их единственная добродетель, и они первыми готовы это признать; хотя их терпение скорее похоже на терпение волков, залёгших в засаде, чем на терпение монаха, который ждёт знака от Всевышнего.

Лестница уходит вниз — туда, где, должно быть, были офисы, кладовые, погрузочные доки, куда доставляли товары, и гараж для сотрудников молла. Билл Мичем клянётся, что чует девчонку и её мать, и запах у них хороший — спелый, самый что ни на есть подходящий.

Годами бродя во сне, Мичем и Брайан Докермен теперь проснулись. Благодаря ферме марихуаны в Ретрите они могут ловить бесплатный кайф когда угодно, а секс здесь доступен, как воздух, — с разными женщинами, достаточно хорошими, потому что у Тэннера Себастьяна высокие критерии отбора. Никто не делает тяжёлой работы — если, конечно, вы не считаете работой оформление пособия по инвалидности и прочих выплат под двумя-тремя именами. И риска в этом тоже нет, потому что у Себастьяна есть система, которая оставляет бестолковых бюрократов слепыми к правде. Да, Себастьян забирает восемьдесят процентов каждой выплаты, но следит за тем, чтобы никто ни в чём не нуждался. Никому не нужно думать о будущем — да и вообще ни о чём, если не хочется, а в основном им не хочется. Мичем и Докермен могли бы так и продолжать бродить во сне, если бы Себастьян не совершил ошибку, которая их разбудила.

Наставник Наставников имеет право первого выбора: каких сестёр он хочет в невесты. Это никогда не раздражало Мичема или Докермена настолько, чтобы они роптали, но изменение брачных правил их взбесило.

Люди за пределами Ретрита — скучные, ходящие по струнке и считающие себя лучше Мичема, — говорят, что у него болезнь, но он отвергает этот диагноз. По его мнению, это даже не слабость, как выражаются некоторые. Просто вкус у него тоньше, чем у тех, кто ходит по струнке и не понимает, чего лишается. Ему нравятся женщины как можно моложе — настолько, насколько удаётся, и несколько таких у него было; поэтому он и оказался в бегах и в Ретрите, где его никто не найдёт. Самая юная, какая у него была в Ретрите, — шестнадцатилетняя, потому что до Астерии там не было никого моложе, так что приходилось довольствоваться тем, что есть. Он и Брайан разговаривают о прошлом — о том, что у них когда-то было и что они делали, — потому что вкусы у них совпадают. Разговоры — не то же самое, что дело, но это хоть что-то.

Потом появляется Иви с девчонкой, и видеть такую нежность каждый день, не имея возможности хоть немного её испортить, — пытка. Но с первого дня всем ясно: Иви и Астерия — запретный плод, и любой, кто сделает неверный шаг, может оказаться в cloaca maxima на территории — в очень глубокой выгребной яме, куда, как подозревают, исчезли несколько смутьянов, хотя наверняка никто не знает. Кроме Мичема и Докермена, братья и сёстры сходятся на том, что ребёнок — табу. Они предполагают, что мать