Безымянный: 2 сезон - Дин Кунц

Потом брачные правила меняются — и меняется порядок всего, что происходит: будто Себастьян тут ни при чём, будто сама идея перемен спонтанно возникла у сестёр. Большинство в Ретрите особо об этом не думает: все здесь свободнее, чем дураки снаружи, есть травка — и не только травка, есть секс, и нет причин беспокоиться о будущем. Но Мичем и Докермен много думают о новом правиле, потому что видели, как Себастьян смотрит на девчонку, не подавая вида, что смотрит. Их бесит то, что им теперь говорят: можно брать невесту с четырнадцати, — но, кроме Астерии, в Ретрите нет ни одной девочки моложе шестнадцати, так что единственное изменение, которое хоть что-то значит, — то, что даёт Наставнику Наставников двенадцатилетнюю невесту.

Похоже, Себастьян считает Иви тупой. Она странная, но не тупая. Она словно достаточно умна, чтобы выучить всё, что захочет, — но в её голове есть целый мир вещей, которых ей просто не нужно. И если Иви чуть запоздала понять, что означают перемены в брачных правилах, — а она не запоздала, — то Астерия достаточно сообразительна, чтобы увидеть, к чему всё идёт, ещё до того, как это случилось.

Целый год, каждый день мучимый присутствием девчонки, Билл Мичем чувствовал себя так, как, по его представлению, должен чувствовать себя художник, если его лишить кистей и красок, отнять выход его творческой силы; а Докермен говорит, что чувствует себя как концертный пианист, которому отрезали пальцы, хотя Мичем не понимает, кто бы стал отрезать пианисту пальцы и зачем. Они сходятся на том, что это неправильно — так искушать их, мучить без надежды на облегчение, и с каждым днём они ощущают себя всё более обиженными, пока в них не лопнет что-то окончательно. Когда это произойдёт, Себастьян и не попытается их понять, не проявит ни капли милосердия, и несправедливость, которую они испытают, будет подобна той, что испытывают многие в эту нетерпимую эпоху, — возможно, включая короткий заплыв в подземном озере удушающих нечистот.

Когда Иви и Астерия дают дёру и Себастьяну нужна помощь, чтобы вернуть их обратно, Мичем и Докермен вызываются добровольцами, демонстрируя ровно ту меру сочувствия и праведного возмущения, которую следует показать в ответ на воровство у коммуны. Они вооружаются не потому, что в Иви — а уж тем более в Астерию — нужно будет стрелять, а потому, что, когда они станут забирать добычу силой, может оказаться пара свидетелей — или какой-нибудь дурак, который верит в честь и встанет на защиту девчонок. Если повезёт, ситуация сложится так, что Себастьяна можно будет резко сместить с должности двумя голосами, и тогда Мичем и Докермен вернутся в Ретрит с Иви и Астерией. Может, они и не так ловки, как Себастьян, зато у них будут ключи от оружейной, единственные стволы, и доступ к казне. Вместе они станут Наставником Наставников, деля тех же двух жён, — брачные правила уже изменены так, чтобы им было удобно.

И вот теперь они в чреве молла — словно в каком-нибудь старом фильме ужасов под оперным театром или словно бродят по подземельям под замком, где Дракула вернётся до рассвета, — только кровь здесь пустят не кто иной, как Мичем и Докермен. Оружие они пока не достали. Себастьян тоже — хотя у него в руке перцовый баллончик, и это надо учитывать.

Мичем чует женщин так же, как лев чует слабых в стаде. Они близко. Как только девчонок загонят в угол, правильнее всего — убить Себастьяна, пока он не заподозрил, что это случится. Наверху, в мире, нет никого, кто мог бы им помочь. Выстрелить ему в голову — чтобы девчонки увидели и поняли, с кем имеют дело, чтобы поняли: шанса у них нет. Затем раздеть их и сломать прямо здесь, оседлать их и сломать, как ломают диких мустангов, чтобы у них больше не было духа, чтобы они ненавидели себя больше, чем тех, кто сломал их. Мичем знает, как это сделать всего за несколько часов, и Докерман тоже это знает. Как только они сломаются, поездка в Нью-Мексико не принесет им никаких сюрпризов; они будут слишком напуганы и пристыжены, чтобы что-то делать, кроме как сосать большие пальцы и смотреть невидящим взглядом, как новорожденные младенцы, чьи глаза еще не сфокусировались.

12

Коридор тянется далеко, и кажется, впереди тупик — никаких ответвлений. Им нужно выбраться отсюда, потому что Себастьян и его зомби, без сомнения, уже спускаются с верхнего уровня. На двух дверях — общепонятные значки мужского и женского туалета, другие двери никак не помечены, и только на одной написано: ОХРАНА. Мама шепчет это слово так, будто в нём есть магическая сила: «Охрана», — и проталкивается внутрь, что так по-маминому: доказательство того, что она видит заклинательную мощь в вещах, где никакой магии нет. Астерия идёт за ней — доказательство лишь того, насколько она отчаялась.

Они оказываются в маленьком помещении, по бокам которого тянутся высокие металлические шкафчики; прямо впереди — ещё одна дверь с такой же надписью: ОХРАНА. Мама снова шепчет: «Охрана, место, где можно спрятаться», — хотя жалко и думать, будто слово способно что-то обещать. Она проталкивается через вторую дверь — и их встречает свет газового фонаря. Глубокий голос спрашивает:

— Кто здесь?

Они вваливаются в комнату — футов двадцать на сорок, с потолком из акустических плит и белёными бетонными стенами. Из кресла поднимается крупный мужчина с выбритой головой и лицом вышибалы из мафии. На нём чёрная форма с белыми, украшенными гербом, эполетами на плечах рубашки; на нагрудном кармане — слово ОХРАНА, а под ним — имя: РЭЙНЕР. Рукава закатаны, и на правом предплечье вытатуированы странные слова — словно заклинание.

Мама удивлена: её надежда не оказалась напрасной, как это обычно бывает; но она растеряна — «Охрана в заброшенном молле?» — и не знает, что думать об этом человеке. Астерия знает точно. Он — проявление того, во что верит она и чего мама не может признать. Его присутствие не означает, что они в безопасности, — только то, что они не одни, потому что в конце концов каждому из нас приходится самому принимать решения и совершать поступки, которые нас и спасут.

Астерия говорит:

— Мистер Рэйнер…

— Рэйнер Радж, — поправляет он.

— Мистер Радж, у вас есть пистолет?

— Я не люблю оружие.