Безымянный: 2 сезон - Дин Кунц

в Скоттсдейле, штат Аризона, зарегистрировавшись под именем Эдвард Рочестер и делая вид, будто пытается прийти в себя после миссии в сельском Канзасе, которая несколькими днями ранее неожиданно пошла не так и едва не закончилась катастрофой. Лёг он спать в пять утра и проспал шесть часов; теперь он одевается, чтобы выйти и позавтракать ближе к обеду. Он включает телевизор, потому что тишина в номере обладает каким-то похоронным оттенком, словно он уже на пороге собственной могилы — если не в ней. Он переключает на новости, хотя такие программы превратились в унылый театр с тягомотными, бесконечно повторяющимися сюжетами, на которые у него почти нет терпения. Главная тема выпуска — очередной теракт, который отзывается в нём; и, возможно, настоящая причина, по которой он вообще включил телевизор, в том, что он этого ждал, предчувствовал.

Передовые технологии одарили его несколькими дарами — в том числе обострённой интуицией и мгновениями ясновидения, которые могут подготовить к ещё не явным угрозам, но при этом раздражают своей фрагментарностью.

И вот новости: террористы взорвали большой мост в Массачусетсе, и десятки машин на пролёте вместе с обломками рухнули в ущелье и бурную реку. В этот ранний миг ужаса точное число погибших невозможно назвать, но, по оценкам, их не меньше двухсот: среди транспорта на мосту в момент, когда он внезапно обрушился, были три школьных автобуса, в которых ехало много детей. Поисково-спасательные группы спускаются в ущелье, но раздувшаяся от дождей река, скорее всего, утопит каждого, кто пережил долгое падение.

Торжественным тоном, говоря о трагедии и утрате, но с тем, что кажется леденящим отсутствием искреннего чувства, ведущие новостей напоминают о похожем нападении, случившемся почти пять с половиной лет назад в Калифорнии, а также о восьми других инцидентах, не связанных с мостами, но, похоже, совершённых той же группой. Исполнители этой новой расправы не взяли на себя ответственность и не выпустили манифест — как не сделали этого и те, кто совершил предыдущие девять подобных злодеяний. Ни пресловутое ФБР, ни другие федеральные ведомства не продвинулись в установлении виновных; а если у них и есть зацепки, они о них не говорят.

Эта новость эмоционально электризует его до степени, которую он не вполне понимает, но умственно словно оглушает, и Безымянный обнаруживает, что уже сидит в кресле. На него наваливается тяжесть, его подавляет масштаб зла в его времени; он думает, не превращаются ли его попытки призвать убийц к ответу всего лишь в бег на месте — в нынешней культуре смерти, где бешеная идеология служит готовым оправданием самой худшей жестокости.

Потом на него накатывает то, что кажется мгновением ясновидения. Гостиничная спальня растворяется вокруг него, и он оказывается на заднем сиденье лимузина, под стеной дождя; длинная машина тормозит так резко, что её заносит хвостом и она, скользя, останавливается. Теперь в окно по правому борту он видит то, во что они бы влетели, если бы водитель не среагировал так быстро: бетонную опору моста — высокую, арочную, — которую выворачивает, словно она сделана из картона; она трескается, рушится; а ещё — рой машин, которые скользят по залитому дождём полотну, сталкиваются, переворачиваются, исчезают в бездне.

Он вскакивает из кресла, словно его выбросило. Видение прошло, но ему кажется, будто он стоит над пустотой, без опоры под ногами; будто падение вот-вот начнётся и он переломает кости о кровавую груду развалин внизу. Его трясёт безудержно; он дышит часто и поверхностно; воздух кажется слишком разреженным, чтобы поддерживать жизнь. Он смотрит на экран, пока репортаж не начинает вызывать тошноту по новой причине: это похоже на грубую эксплуатацию трагедии ради рейтингов.

Выключив новости, он обнаруживает, что запах роз кажется приторным. Он выходит на балкон, который примыкает к гостиной номера. Он стоит в солнечном свете и ждёт, когда тот растопит холод, сжавший его в своей хватке.

Видение было не взглядом в будущее, не ясновидением, а внезапно вернувшимся воспоминанием. Пять с половиной лет назад он был на калифорнийском мосту, который террористы уничтожили. Он едва не рухнул в ущелье вместе со многими другими.

Два с половиной года он не помнил ничего из прежней жизни. Технология, подарившая ему некоторые способности, была использована и для другого: в его сознании выстроили стену амнезии, запечатав каждую подробность прошлого. Теперь одно узкое воспоминание прорвалось наружу.

Его потрясает мысль, что сконструированная амнезия может крошиться, как опора моста. Он не сомневается: стереть прошлое он решил сам, и ему по душе эта странная дорога, которой он идёт, — странствующий паладин, пересекающий страну, чтобы разбираться с убийцами, которым система позволила уйти от последствий их зла. Он верит, что должен искупать что-то, совершённое в забытой жизни. Если он зашёл так далеко, что отдал все эти воспоминания на поглощение гравитации чёрной дыры, значит, ему было слишком трудно продолжать жить с ними. Интуитивно он знает: дамбу амнезии можно восстановить; дыры в ней уже затыкали раньше, и это сейчас немного его успокаивает.

Зачем он был на том мосту пять с половиной лет назад? Что он делал в лимузине? Кем он был? Эти и другие вопросы струятся через его сознание, но, с неизменным уважением к покою забвения, он позволяет им разбежаться кругами и исчезнуть, не гонясь за ними.

Мысль о том, чтобы поесть в ресторане, где все будут говорить о нападении в Массачусетсе, подталкивает его заказать еду в номер: кофейник чёрного кофе, омлет, бекон, тосты.

У тележки с обслуживанием в номер есть откидные створки — она превращается в стол, и её можно выкатить на балкон. Новости подействовали на него так, что вид яиц и бекона вызывает тошноту. Он плескает в кофе «Драмбуи» из мини-бара. Он ест только тосты и тщательно их пережёвывает, словно поправляется после желудочного недомогания.

На самом деле его мутит не только из-за мрачных утренних новостей. Недавние видения показали ему радикально изменённую Америку под жестоким тоталитарным правлением — с концлагерями, полями смерти и глубокими братскими могилами; и повсюду в том будущем — эмблема режима: трискелион, три мускулистые красные руки, соединённые у плеч и согнутые в локтях; кисти сжаты в кулаки, образуя колесо и символизируя непрерывную насильственную революцию. Не каждое видение показывает неизбежное будущее; в мире свободной воли судьба аморфна. Однако угнетение и бойня, которые он предвидел, кажутся почти неотвратимыми.

Когда «Драмбуи» заканчивается, он открывает бутылочку «Бейлиса» на четыре унции и добавляет немного в кофе. Он предупреждает себя, чтобы не выпить слишком много. В два часа к нему