Безымянный: 2 сезон - Дин Кунц

2

Мужчине под семьдесят, он подтянут и в отличной форме; коротко остриженные белые волосы, голубые глаза. Манера держаться, безупречный крой и отглаженность одежды, прямой, неотступный взгляд — всё это наводит на мысль о бывшем военном. Он говорит, что его зовут Ховард, и, может быть, так оно и есть, хотя фамилию он не называет.

— Мне кажется, мы уже встречались, хотя я не знаю где, — говорит Безымянный.

— Да, сэр. Встречались, — подтверждает Ховард, но никаких подробностей не сообщает.

Безымянный указывает на две большие цветочные композиции в гостиной.

— Они повсюду. На карточке у каждой написано: «Т. Бубен». Вы можете это объяснить?

— Со временем, — заверяет его Ховард.

Когда тележку рум-сервиса уже укатили, они совещаются на террасе; полуденное солнце рисует на стене их сидящие тени.

— Как мы и обсуждали по телефону пару дней назад, я боюсь, что с Тузом что-то не так, — говорит Безымянный.

Туз Бубен — загадочная фигура (мужчина это или женщина, а может, если уж на то пошло, существо из другого мира — кто знает), которая выбирает цели и планирует операции, а Безымянный и другие участники команды стараются довести их до успешного завершения. До недавнего времени Туз был блестящим стратегом и тактиком.

— История в Канзасе, — говорит Безымянный, — должна была быть лёгким делом. Туз сказал, что это рождественский подарок для меня. Но на той ферме происходило что-то ещё, о чём Туз не знал, и из-за этого меня едва не убили.

— На самом деле, — говорит Ховард, — в отчаянной ситуации вы проявили себя исключительно достойно. Если бы из ада можно было подать рапорт, те люди, что в тот день отправились туда, сказали бы, что вам и правда почти ничего не угрожало.

— Чёрт возьми, когда всё это началось, оно точно не так ощущалось.

— Полагаю. Но то, чем они там занимались под прикрытием подсолнухов и той мерзкой щенячьей фабрики… скажем так: правда была зарыта глубоко, и очень многим влиятельным людям было важно, чтобы так и оставалось.

— Туз прислал мне запись. Её начитывала какая-то женщина…

— Бет. Вы и с ней встречались.

— В обстоятельствах, которые мне позволили забыть.

— Именно.

— В общем, в записи рассказывалось о собаке, которая была у меня в детстве, о первой моей собаке — взятой из приюта.

— Я знаю об этой записи. Я её одобрил. Мы все одобрили.

— Но такое может расколоть мою амнезию, запустить цепную реакцию воспоминаний — и это может случиться в самый неподходящий момент.

— Сынок, Туз знает, что в этой жизни вы мучительно одиноки, что вас гложет вина, что вас разъедают сомнения в себе. Мы все за вас тревожимся. Вы пытаетесь искупить то, что было делом судьбы и что вы не могли изменить. Туз хотел, чтобы вы узнали о своей первой собаке, — чтобы, возможно, поняли: то, что нужно, было в вас ещё мальчишкой.

— Если это было во мне мальчишкой, значит, где-то по дороге я это растерял, иначе я бы не захотел так вот оставить прошлое позади. И ещё одна тревожная вещь — помимо всех этих роз, которые ждали меня в Уичито и снова здесь, — Туз поднял вопрос: не пора ли нам прекращать.

— Туз не единственный, кто об этом думает.

У Безымянного нет другой жизни, кроме этой, и даже увязнув в сомнениях, он ревниво держится за неё.

— Это важная работа. Обычных людей, нормальных людей, которые просто хотят жить и никому не мешать, давят нарциссы — те, у кого слишком много власти, или те, кто болен идеологией, кто считает себя лучше других, выше закона. И черт побери, закон тоже смотрит на них так, будто они выше него.

— Я с вами не спорю.

— Я не линчеватель. Я не вершитель суровой справедливости. Справедливость — слишком пластичное слово: оно может означать что угодно, если кому-то так удобно. Здесь речь о правде — а правда всегда только одна, такая, какая она есть. Здесь речь о том, чтобы заставить этих людей столкнуться с правдой о содеянном — с правдой и с последствиями.

— Поверьте, сынок, я на вашей стороне. Я формулировку миссии наизусть знаю.

Безымянному хочется ещё кофе — с добавкой.

— Ну так вот: я не готов останавливаться. И если когда-нибудь буду готов, я узнаю об этом раньше всех.

Долгое мгновение Ховард смотрит поверх балконных перил — туда, где внизу тянется длинный голубой прямоугольник рябящей воды (в бассейне сейчас никто не купается), где статные пальмы отбрасывают тени на настил у воды и на газон. Наконец он говорит:

— Вы сегодня утром новости видели?

Оседая в кресле, словно телевизионный репортаж выкачал из него воздух, Безымянный говорит:

— Массачусетс. Мир сошёл с ума. Это правда те же люди, что и в остальных девяти случаях? Те же, что взорвали мост в Калифорнии пять с половиной лет назад?

— Мы уверены, что да. — Ховард смотрит на Безымянного так, словно его взгляд — игла для биопсии. — Почему? Тот первый мост что-то для вас значит?

Безымянный и сам слышит, что звучит не как он. Голос пустой, безжизненный — как у тех ведущих и репортёров, которых он больше не мог слушать, словно он боится говорить об этом иначе.

— Раньше у меня всплыло воспоминание — такое же яркое, как одно из моих видений. Я был в лимузине, который едва не рухнул вместе с мостом. Я действительно был там в тот день, да?

Молчание Ховарда — сдержанное подтверждение.

— Я не знаю, почему я там был, и, может быть, не хочу знать. Амнезия трескается. Её придётся восстанавливать.

Ховард снова смотрит поверх перил — на бассейн, посеребрённый солнцем, на пальмы, чьи перистые тени ложатся на землю так, словно шесть дней не до Рождества, а до Пасхи.

— После двух с половиной лет вот этого всего вам наконец нужно знать, кто такой Туз. Кто такой вы. Вам нужно понять ситуацию — а она изменилась. На следующей неделе вам нужно встретиться с Тузом и проговорить ваши варианты.

— Я выбираю продолжать то, чем занимаюсь. Это придаёт мне смысл. У меня больше ничего нет.

— Возможно, вы и продолжите. Но сперва вы поговорите с Тузом.

— Это