Гроб - Арно Штробель

Они немного помолчали. Затем она негромко произнесла: — Можно тебя кое о чем спросить? — Валяй. — Ты сейчас возвращаешься к старым моделям поведения, Бернд? Ругаешься матом, срываешься на свидетелей… Скажи, ты всегда был таким раньше?

— Да не знаю я. Может быть. В какой-то степени. Я не могу и больше не хочу сдерживаться перед такими типами. Я… Он запнулся и сверлил её тяжелым взглядом до тех пор, пока она не оторвалась от дороги и не посмотрела на него в ответ. — Я ухожу, Ютта. После этого дела я завязываю с оперативкой и перевожусь на бумажную работу. Если получится, вернусь в Ахен.

Она снова бросила на него быстрый взгляд. — Ты — и в архиве? Бернд, ты сейчас на взводе, и я прекрасно тебя понимаю. Но на твоем месте я бы не стала принимать столь судьбоносные решения на эмоциях.

— Я принял это решение не сегодня. Я думаю об этом уже давно. Но ты права, это дело стало последней каплей. Я больше не желаю иметь ничего общего с психопатами и человеческим отребьем. Мой внутренний резервуар для душевных помоев переполнен, туда больше ничего не помещается, понимаешь? Я хочу быть рядом со своей дочерью и участвовать в её жизни, а не копаться в жизнях каких-то ублюдков, которых заботит только собственная выгода и жажда денег, даже если вокруг них пачками дохнут люди.

— Но ведь так было всегда, — мягко возразила Райтхёфер. — В этом и заключается наша работа — защищать общество, частью которого является и твоя дочь, от подобных тварей. Ты когда-нибудь думал об этом? О том, что ты вносишь свой вклад в то, чтобы твой ребенок мог расти в более-менее безопасном мире?

— С меня хватит, Ютта. Он произнес это нарочито твердо в надежде, что напарница оставит попытки его переубедить.

— Хорошо, давай пока оставим всё как есть, — сдалась она. — Но сделай мне одолжение: не предпринимай никаких шагов, пока это дело не будет закрыто, ладно?

— Если мы его закроем, Ютта.

— Ты в этом сомневаешься?

Он лишь пожал плечами и демонстративно уставился на дорогу.

По прибытии в управление Менкхофф первым делом затребовал материалы о смерти Мануэля Россбаха, в то время как Райтхёфер отправилась узнавать о прогрессе остальных членов группы. Брозиус поручил изучение старых отчетов и документов Беате Фельдерманн и Хайко Мунсбаху — двум старшим комиссарам, которым было слегка за тридцать.

— Можете что-нибудь рассказать мне о смерти этого мальчика? — спросил Менкхофф без обиняков, войдя в их кабинет. — Нашли что-то, что показалось вам странным?

Беате Фельдерманн посмотрела на него и подчеркнуто сухо произнесла: — Добрый день, господин главный комиссар.

Менкхофф отмахнулся: — Да-да, всё нормально, я знаю. Так что там?

— Мать дала показания, что плыла на лодке с двумя детьми недалеко от берега, — начал объяснять Мунсбах. — По её словам, она не заметила, как мальчик расстегнул спасательный жилет. Он начал баловаться и внезапно упал в воду. При этом жилет окончательно слетел, и ребенок утонул. Она утверждала, что не могла прыгнуть за ним, потому что из-за сильного течения не могла оставить свою маленькую дочь одну в лодке.

Мунсбах отодвинул стопку документов и разложил на столе несколько фотографий, на которых было запечатлено место трагедии. — И тут у меня возникает вопрос: с какой стати женщина с двумя маленькими детьми плавает на лодке по Рейну в таком месте, где даже ей, взрослому человеку, приходится изо всех сил налегать на весла, чтобы их не унесло течением?

— Судя по всему, этот вопрос задавали себе и коллеги в то время, — заметил Менкхофф. — Ведь только после тщательного расследования дело квалифицировали как несчастный случай и закрыли. — Выходит, тогда всё же были сомнения в правдивости слов матери?

Беате Фельдерманн протянула ему пухлую папку. — Взгляни-ка на это. Медицинская карта мальчика из больницы. Она толще, чем у большинства семидесятилетних стариков.

Менкхофф открыл оранжевую обложку и пробежал глазами первую страницу — отчет об амбулаторном лечении ребенка. Уже после нескольких слов он мрачно покачал головой и зачитал вслух: — Дистальный перелом лучевой кости, перелом Коллиса, перелом Смита — закрытый… — Он опустил папку, посмотрел на Фельдерманн и спросил: — И что мне с этим делать?

Беате порылась на столе, взяла несколько скрепленных листов и протянула ему.

— Извини, вот краткая выжимка для простых смертных, которую тогда составили наши коллеги. Я забыла подшить её обратно.

Менкхофф отложил медицинскую карту и взял листы. Уже после первых строчек к горлу подступила тошнота, а по мере чтения внутри начала закипать неукротимая ярость.

Как такое вообще было возможно? И почему никто ничего не предпринял? Мальчик с самого младенчества был постоянным клиентом отделения неотложной помощи и хирургии. Чаще всего его привозила экономка, реже — мать. Отец, судя по всему, не появлялся там вообще. Менкхофф вспомнил слова экономки о том, что ребенка отвозили к врачам, только когда другого выхода уже не оставалось.

У Мануэля были зафиксированы бесчисленные переломы рук и рёбер, регулярные рваные раны, гематомы по всему телу, ссадины, порезы, полосы содранной кожи на спине… Там были даже ожоги в области гениталий, однозначно оставленные сигаретами.

Указанные причины травм читались как жуткие сказки братьев Гримм. Мальчик якобы сам ударился, упал с лестницы, играл с ножами, залез на дерево и сорвался. А однажды, согласно записям, он стащил у отца горящую сигарету, разделся догола и начал с ней играть, в результате чего тлевший уголёк упал и прожег ему пенис.

Менкхофф опустил бумаги.

— Что это за проклятое дерьмо? — процедил он. — Какого чёрта тогда никто ничего не предпринял? Почему больница немедленно не обратилась в службу по делам детей и не заявила о жестоком обращении?

Он сорвался на крик, сам того не желая, но ему было плевать. Он со злостью швырнул листы на стол.

— Это же шито белыми нитками! Украл сигарету, разделся догола и обжег себе член. Трехлетний ребенок?! Они там что, все полными идиотами были?

На мгновение в кабинете повисло неловкое молчание. Затем за спиной Менкхоффа раздался голос: — Это было тридцать лет назад, Бернд. Нельзя сравнивать то время с сегодняшним днём.

Менкхофф обернулся к своему начальнику, стоявшему в дверях.

— Ах, значит, тридцать лет