Убить Мертвых - Ричард Кэдри

вина. Кабал улыбается, демонстрируя большие жёлтые зубы, и протягивает руку. Он знает, что я не горю желанием её пожимать. Я уже встречал таких парней. Они все анализируют. Пожму руку? Не разозлюсь ли, когда он отпустит глупую шутку в мой адрес, и не расплачусь ли, когда оскорбит меня? Альфа-самцовая хрень. Но я не могу слишком злиться. Я и сам много раз так делал. Трясу его руку так, словно мы только что купили Манхэттен за горсть M&M и блок «Лаки Страйк».

Кабал приглашает нас вернуться в другую комнату, подальше от его храпящих гостей. Он спотыкается и шатается, стараясь перешагивать через них, и едва не проливает вино на спящего в туфлях для гольфа голого парня.

Кабал указывает рукой на большой стол и опускается в кресло во главе. Мы с Бриджит садимся рядом друг с другом. Он предлагает нам бутылку.

Бриджит протягивает руку, а я качаю головой.

— Чем заслужил честь столь неожиданного, но очаровательного визита?

— Хотел спросить тебя кое о чём.

— Миленько. Люблю двадцать вопросов[251].

— Можешь перестать прикидываться пьяным. Если бы ты был пьян, я учуял это в твоём поту. Ты всего лишь отхлебнул из бутылки и прополоскал рот, чтобы дыхание пахло вином.

Он подмигивает мне.

— Умный мальчик. Перейдём сразу к делу? Нечего ходить вокруг да около, не так ли, юная леди? Не расслышал ваше имя.

— Бриджит Бардо.

— Конечно. Малышка Ричи. Простите, дорогая. Я знаю вас только по вашей работе и не узнал без члена или двух во рту. Приятно наконец увидеть вас во плоти.

— И вас.

— Не откажетесь удовлетворить моё любопытство, есть в вас хоть капля цыганской крови?

— Не откажусь. И да, есть.

— Я так и думал. Ваш народ играет просто великолепную музыку. Конечно, там, откуда я родом, вас не особо ценили. Скорее всего, всё дело в воровстве.

— Если что-нибудь пропадёт после нашего визита, отправь счёт Саймону, и я позабочусь обо всём.

Он смеётся и делает большой глоток из бутылки.

— Нравится твой нацистский занавес, — говорю я.

Кабал оборачивается в кресле и смотрит на Чёрное Солнце так, словно никогда его прежде не видел.

— А, это. Нужно создавать антураж. Клиенты ждут, чтобы было немножко страшно-страшно, когда обращаются ко мне.

— Так вот почему у тебя на стене висит вырезанная деревня?

— Он переводит взгляд на гобелен.

— К сожалению, нет. Это скорее семейный портрет. Мы не те, кто на лошадях, а те, кто в огне.

У него достаточно сильный магический барьер вокруг мыслей, так что не могу сказать, что это — грустная проклятая история или довольно эффектная ложь.

— Я хотел поговорить с тобой о Бродячих.

Кабал качает головой.

— Это разбивает мне сердце, разочаровывать тебя, но восставшие не входят в сферу моих деловых отношений. Я тружусь на более прозаичной ниве демонов и элементалей.

— Но ты ведь использовал их, не так ли? Возможно, не на регулярной основе, но как насчёт своего рода аренды с правом выкупа?

Он пожимает плечами.

— Как я уже сказал, нужно поддерживать антураж. Когда конкурент или светский выскочка переступает чётко очерченные границы моей сферы влияния, с ним будет решено быстро и настолько кардинальным образом, насколько потребуется, чтобы он послужил наглядным уроком другим со столь же безрассудными наклонностями.

— Значит, ты использовал Бродячих против своих врагов.

— Раз или два. Не стану отрицать.

— Когда это было в последний раз?

— Не могу вспомнить абсолютно чётко. Приходит старость. В наши поздние годы жизни многое из того, что было так кристально ясно в юности, становится туманным и трудным для извлечения из глубин. Хотя я и стараюсь изо всех сил сохранять видимость, боюсь, что я уже не тот человек, что был когда-то.

— По моему опыту, именно так говорят мужчины, которые остались в точности такими, какими были когда-то, в надежде отрицать это в возрасте и оправдаться этим в юности. — замечает Бриджит.

Кабал изображает короткие лёгкие аплодисменты.

— Хорошо сказано, юная леди. Заманили меня в ловушку изящной уловкой. Что, к несчастью для вас, не меняет того факта, что я на протяжении многих, многих лет не общался с восставшими, ни преднамеренно, ни неумышленно.

— Регине Мааб не легче от того, что это было давным-давно. Съеденная не перестаёт быть съеденной, а смерть не перестаёт быть смертью. — говорю я.

— Регине? Она-то здесь при чём?

— Не причём, если не считать того, что, когда она наступила тебе на ногу, ты отправил к ней нескольких Лакун с банкой соуса для барбекю и угольными брикетами.

Его глаза сужаются, и он садится ровно. Все следы пьяного поведения как водой смыло.

— Молодой человек, слушай меня внимательно. Это не тот случай, когда я стану терпеть шёпот у себя за спиной, ни от вас, ни от любой другой души в этом солнечном городе. Да, у нас с Региной были разногласия. И однажды настал момент, когда потребовалось преподать ей урок, который она запомнила бы на молекулярном уровне. И да, я сдуру самодовольно использовал стаю восставших, чтобы, говоря на профессиональный манер, проучить её. Но когда мисс Мааб покинула Лос-Анджелес, она была чрезвычайно и досадно жива.

— Почему я должен тебе верить, когда все остальные уверены, что ты прикончил её?

Он снова откидывается в кресле, достаёт из кармана коробочку, открывает её и вытаскивает нечто, похожее на извивающегося дождевого червя.

— Огоньку не найдётся?

Я лезу за зажигалкой Мейсона, а Кабал берёт дождевого червя и несколько раз проводят грязным пальцем по всей длине его тела. Червяк выпрямляется и застывает, пока не становится похожим на розовую палочку для еды. Я протягиваю зажигалку и щёлкаю ею. Кабал наклоняется, берёт меня за запястье и помещает голову червяка в огонь. Делает несколько затяжек, и конец червяка занимается, начиная светиться вишнёво-красным. Пока Кабал курит, он достаёт маленькую чёрную книжечку и карандаш. Листает книжечку, что-то записывает и бросает мне через стол листок бумаги.

— Это номер Регины в Мумбаи. Это далеко, в стране под названием Индия. Возможно, ты слышал о ней. Если решишь позвонить ей, пожалуйста, передай старушке наилучшие пожелания от меня.

Я протягиваю номер Бриджит, и она смотрит на него. Я отдаю его ей на сохранение, потому что её одежда, скорее всего, не так часто уничтожается, как моя.

— А какие проблемы