Деревня - Арно Штробель

Не может быть.

Тело одеревенело. В горле встал ком и принялся расти с каждым ударом сердца. Пульс сорвался в галоп.

Невидимая железная рука стиснула его голову и безжалостно развернула лицо в сторону голоса. Белый халат — форменный, обязательный. Под ним светлая блузка, две верхние пуговицы расстёгнуты. Шея — точно фарфоровая. Красиво очерченный подбородок…

Из горла вырвался скулёж. Чувственный рот, едва тронутый розовой помадой.

Руки затряслись. Нос, глаза, лоб…

Перед ним стояла Анна. И улыбалась.

— Ну что, Бастиан, как ты сегодня?

Он разомкнул губы, шевельнул ими — но вместо слов из горла вырвалось лишь сиплое поскуливание.

Анна огляделась и села наискосок от него. В просторной комнате отдыха больше никого не было. Она накрыла его руку ладонью и чуть склонила голову.

— Ты так рад меня видеть, что слова вымолвить не можешь? Я польщена.

— Анна.

— Да. — Она подалась ближе и зашептала: — Только этого имени здесь никто не знает. Оно ненастоящее. Меня зовут Керстин. Впрочем, можешь обращаться проще — фрау Маркварт.

— Анна, — повторил он.

Внутри обрушилось что-то — стена, за которой он все эти месяцы прятал всё опасное, всё невыносимое. Слёзы потекли по щекам, и он ничего не мог поделать — только смотреть на неё не отрываясь.

Его Анна.

Страшная догадка шевельнулась где-то в глубине.

— Ты же мертва. Как ты можешь быть здесь? Ты мне мерещишься?

— Конечно нет. Я жива. Сижу перед тобой — из плоти и крови.

— Но как?..

Улыбка стала шире, однако в ней появилось нечто, от чего по спине прошёл холод.

— Затем и пришла. Рассказать. Нам важно, чтобы ты знал всё.

— Нам?

— Всем нам. Миа, Франциска, Бернхард… даже тот, кого ты принял за таксиста. Имена, разумеется, ненастоящие. А подлинная Франциска участвовать не могла.

Эти имена отдавались в теле физической болью.

— Нет! — вырвалось у него. — Не надо!

Улыбка слетела с лица Анны мгновенно. Черты окаменели, взгляд сделался жёстким.

— Замолчи. Иначе никогда не узнаешь, кто тебя сюда упрятал. И за что.

Каким-то чудом Бастиану удалось обуздать волнение — хотя бы отчасти.

— Твоя голова. Я видел твою голову в корзине.

Улыбка вернулась — ледяная, циничная.

— Восковой слепок. Превосходная работа. Недёшево обошёлся.

— Что?.. Значит, Ширер тебя не убивал?

— Бернхард? С какой стати — он мой брат. И его действительно зовут Бернхард.

Челюсть Бастиана отвисла. Он заметил это, но ему было всё равно.

— Хочешь услышать всю историю?

Та самая интонация. Точно такая же, с какой она однажды спросила, любит ли он её.

Когда это было? Годы назад? Вечность?

— Да.

— Хорошо. Прости, буду говорить вполголоса — не хочу, чтобы кто-нибудь прознал о нашем секрете. Чаю?

— Анна… — больше он выдавить не смог.

— Значит, без чая.

Она встала, придвинула стул вплотную и снова села. Улыбки не было.

— Большую часть я знаю от матери. Ей пришлось пережить всё на собственной шкуре. Ты с ней знаком — под именем Миа.

Рассказ, по сути, недолгий.

Твой отец был законченным психопатом — и при этом незаурядно умён. Настолько, что рядом с вами никогда не давал воли своим наклонностям. Для этого он выбирал маленькие глухие местечки. Сразу после объединения в крохотных городках бывшей ГДР царил хаос. Люди — растеряны, выбиты из колеи, лишены опоры. Благодатная почва для сатанинского культа.

В Киссахе он быстро обзавёлся последователями. Большинство попытались выйти из игры, когда осознали, насколько он болен. Было поздно. При нём уже состояла горстка отморозков, преданных по-собачьи. Отребье с умственным развитием ребёнка. Всякого, кто порывался соскочить, навещала эта свора.

Когда пропал Штефан, Миа обратилась в полицию. Подкупили полицейских или им оказалось попросту наплевать — мы не знаем. Расследование ни к чему не привело.

Твой отец отблагодарил нас за «предательство» по-своему: велел похитить двух моих сестёр и брата. Мать в тот момент носила меня.

Анна осеклась. Сглотнула — раз, другой — и продолжила:

— Он приказал громилам преподать матери урок, который она запомнит навсегда. Бернхарду сломали обе ноги. Моих сестёр насиловали — раз за разом. Когда их нашли, они были больше мертвы, чем живы.

Франциске тогда было девять. Дженни — семь. В тринадцать лет Дженни покончила с собой. Мне тогда исполнилось пять. Франциска до сих пор в закрытом учреждении.

— Анна… — простонал Бастиан, но она не дрогнула.

— И это происходило не только с нашей семьёй. Со всем Киссахом. Твой отец взял деревню в заложники и дал полную волю своим чудовищным страстям.

— Записки… — выдавил Бастиан.

— Они принадлежали журналисту, который жил тогда у матери. Не твоему отцу. Тот человек и впрямь шёл по следу дьявола. Всё, что написано в записках, — правда. Он собирался опубликовать статью и вывести твоего отца на чистую воду. За это поплатился жизнью.

Твой отец перехватил идею. Смекнул: эту историю можно предложить собственному начальству. С другими действующими лицами, разумеется.

Бастиан задрожал всем телом, но лишь на мгновение. Потом затих.

— Страницы. Вырванные. Зачем?

— Среди них хватало таких, по которым ты догадался бы, что автор — не твой отец. А нам было нужно, чтобы ты верил: он герой. Журналист, рискнувший жизнью ради правды.

Она помедлила.

— Мы хотели, чтобы истина тебя раздавила. Что твой отец — не герой, а извращённый психопат. Мы сделали всё, чтобы ты оказался именно здесь.

Повисла тишина. Сколько она длилась, Бастиан не смог бы сказать. Наконец он поднял голову.

— Зачем?

— Отчасти — месть. Твой отец, этот трус, так и не понёс наказания. Но есть и другое. Однажды он похвалялся, будто тягу к подобного рода ритуалам унаследовал от деда. Мол, это у них в крови.

Двадцать пять лет назад вся деревня узнала, что твой отец разбился насмерть. Обстоятельства гибели никого не заинтересовали. Лишь по чистой случайности кто-то из наших гораздо позже наткнулся на твою газетную статью — и зацепился за фамилию. Кто-то вспомнил его слова о наследственности. И мы решили: больше этого не допустим.

В итоге ты зверски убил человека. А история, которую ты рассказал следствию, довершила дело. Ты останешься здесь до конца жизни.

Галлюцинаций у тебя не было ни единой. Всё подстроено. В Киссахе ты ни на мгновение не оставался один — рядом всегда