Лабиринт - Франк Тилье

И месяцы превратились в годы. Многие годы, которые прошли между зависимостью и абстиненцией, невыносимой болью и вечным молчанием, наказаниями, наградами, бодрствованием и сном. Она была теперь лишь полусумасшедшим зверем в клетке, который большую часть времени ограничивался питанием, сном и старением.

Стареть... Иногда, после сна, она вспоминала свою прошлой жизнь. Свободный мир своего детства, своего рода прошлое существование. Она видела некоторые сцены, как, например, когда сидела на пляже с родителями, лепила куклу и надевала на кокос шляпу, чтобы сделать ей голову, а ноги и руки были из бамбука. И она слышала, как смеялся ее отец, хотя у него уже не было лица. Затем, через несколько секунд, все исчезло, оставив место пустоте.

На самом деле, это не ее отец смеялся. Это был Пятница. Пятница из романа Турнье. Она поняла это через несколько дней, найдя это воспоминание в полном виде в 23-й главе книги. Бессознательно она украла кусочек истории, чтобы заполнить пробелы в своей памяти. И это пугало ее, потому что она не могла отличить правду от вымысла. В конечном счете, ее прошлое было, возможно, лишь суммой отрывков из книг.

Сколько Рождеств было после первого, проведенного там? Сколько дней рождений? Кошмаров? Партии в шахматы, лабиринты, разгаданные загадки, съеденные и выплюнутые подносы? Она не знала, но, судя по ритму публикаций Траскмана, должно быть, прошло не менее шести лет. Или семи. А может, восьми? Восемь лет стучаться в двери ада. Рождаться и умирать, снова и снова. Кто мог выжить так?

Тем временем Калеб добился невероятного успеха с романом «В глазах других, - который СМИ назвали «шедевром литературы ужасов. - Говорили, что после долгого перерыва в творчестве, связанного с романом «Сеннонес, - вдохновение этого обычно плодовитого писателя вернулось на пик.

Сюжет вращался вокруг молодой женщины, которой имплантировали глаза мужчины, погибшего в аварии, Яэль Готам. Девушка начала видеть ужасные вещи — похищения, пытки — которые Готам совершал в прошлом. Траскман продал сотни тысяч экземпляров книги. Один отрывок особенно поразил Джули, она могла цитировать его наизусть...

Без преступников типа Готэма общество погрузилось бы в хаос. Они — лица зла, отрицание человечности, и в глубине души они успокаивают нас, потому что мы думаем, что не такие, как они. Нам нужно видеть эти лица, наблюдать за самыми постыдными поступками, чтобы не сталкиваться с тем, что происходит у нас дома. Но на самом деле мы все для кого-то монстры.

Траскман написал часть этого романа и четыре следующих в своей тюрьме, которая была обставлена как небольшая однокомнатная квартира с гостиной, библиотекой, холодильником и даже телевизором, который, однако, без перерыва транслировал только один канал с детективами или фильмами ужасов. Когда он садился в кресло и придумывал истории, Джули было приказано не сходить с постели, но она чувствовала себя менее одинокой. Он часто давал ей рукописные страницы, глава за главой, по мере того как продвигался в работе, как делал это много лет назад в шале на озере Лак-Нуар. А пока она читала, Траскман переставал писать. В ожидании вердикта он ходил взад-вперед, глядя на нее как хищник, готовый к атаке.

- Ну, как, работает? Тебе нравится? Думаешь, персонажи слишком поверхностные?.

Он не искал лести, наоборот. Он нервничал, когда она говорила, что все идеально. Его намерения были искренними, он слушал ее и, если нужно, вносил поправки. Она давала ему идеи, свою точку зрения, он принимал или отвергал. Он нуждался в ней, а она в нем. Она давала советы его мучителю, разговаривала с ее похитителем, читала книги убийцы. Однажды она даже рассмеялась над одним из его анекдотов, и это очень обидело его. Она не простила ему этого несколько недель. Так же, как она не простила себе, что испытала искреннюю печаль, когда он рассказал ей о своей сумасшедшей жене, о детстве, проведенном в интернатах, где он подвергался всевозможным издевательствам, о сыне, которого он завел слишком молодым и который теперь его ненавидел.

Эти эмоции, которые иногда захлестывали ее, были необъяснимы и еще менее рациональны. Это был скорее вопрос выживания. Но даже если она смеялась или плакала перед ним, она продолжала мечтать о том, чтобы вонзить ему нож в сердце. В глубине души она проклинала каждый час каждого дня, прошедшего после неудавшегося побега, тот ужасный момент, когда ее импровизированное оружие задело только его ребра...

Однако с годами условия содержания значительно улучшились. Она стала объектом для этого психопата, и пока объект оставался на своем месте, все было в порядке. Он не трогал ее, не насиловал: муза была священным существом, которое нужно было беречь. Уже несколько лет он регулярно возил ее на пляж.

Всегда в безлунные ночи. По этому случаю Калеб хотел, чтобы она надевала коньки без лезвий. Он крепко завязывал шнурки. В таком виде ей было невозможно сбежать. Тем более что он привязывал ее правое запястье к своему черной веревкой.

Вместе, бок о бок, они бродили по лабиринту, из которого она не могла сбежать, и, хотя Траскман тщательно завязывал ей глаза, она сосредоточилась, считала шаги, запоминала повороты, пока не представила себе в уме путь, по которому они шли. Несмотря на все, почти невольно, скрытая часть ее разума продолжала искать возможность к бегству.

Выйдя наружу, они шли по песку, сначала сухому, потом твердому, в течение десяти долгих минут. Когда он снял с нее повязку, Джули оказалась на берегу, посреди нигде. Траскман рассказал ей, что здесь, в бухте, вода может отходить от берега более чем на три километра. Далеко, очень далеко слева, она разглядела мигающий огонь маяка. Какие-то далекие огни города на побережье. Жизнь... Туда она мечтала попасть...

Даже в полной темноте Джули долго молила небо, чтобы они встретили заблудившегося туриста или рыбака, возвращающегося с моря. Но ни людей, ни лодок не было. И все, что она приносила в клетку, был запах водорослей и соли. Иногда, в зависимости от сезона, она слышала крики диких гусей. Не было ничего более свободного, чем дикий гусь. Джули любила их и ненавидела в равной степени.

Однажды Траскман заговорил о проекте, который у него был в голове. Он уже год ничего не писал, и желание творить снова начало его преследовать.

- Возможно, у меня есть набросок идеи для моей следующей книги. Я расскажу о судьбе писательницы, чья дочь пропала.