Черные крылья, наследница пепла - Анастасия Понамарёва

— Раннее утро, — сказал я, прислоняясь к дверному косяку, — а ты уже на ногах. И один. Что случилось, Гер? Спрятал своих прелестниц?

Он обернулся. На его губах — улыбка, но в глазах — усталость. Он не спал всю ночь. И не из-за девушек.

— Издеваешься, Ваша Светлость? — ответил он, поднимая бровь. — Знакомить тебя с красотками — себя обделять. Кто отбил у меня молодую рыжую козочку?

Я фыркнул.

— Вот только не надо мне рассказывать, что ты расстроился. Я видел, как ты смотрел на неё. Как на ужин.

Он засмеялся — громко, искренне, по-мальчишески. Его смех всё ещё был таким же, как в детстве — звонким, открытым, незащищённым. Я почти завидовал ему. Почти.

— Садись, — сказал он, кивая на кресло. — Я сейчас.

Он исчез в гардеробной, а я остался стоять у окна. Дождь начинался — мелкий, колючий. Капли стекали по стеклу, и я смотрел на них, думая о том, что сказать ему. О Стифах. О Салитаре. О том, что я уезжаю.

— Рид.

Герман вышел. Он уже переоделся — тёмная рубашка, камзол, без привычного барства. Он подошёл ко мне, встал рядом, тоже глядя на дождь.

— Ты выглядишь так, будто нёс весь мир на плечах, — сказал он тихо. — Давай. Рассказывай.

Я повернулся к нему. Смотрю в глаза — единственные глаза, которые не отводят взгляд.

— Они мертвы, Гер. Все. Стифы. Весь род.

Он не удивился. Я знал, что он знал. Но теперь я сказал это вслух. И стало легче. Только чуть-чуть.

— Я знаю, — сказал он. — Я получил письмо ещё вчера. Я хотел написать тебе, но не знал, как. Что сказать.

— Скажи, что ты поедешь со мной.

Он повернулся ко мне. В его глазах — не вопрос, не сомнение. Только — тихое согласие.

— Куда?

— В Туманные Земли. Я должен увидеть. Понять. Найти того, кто это сделал.

Он кивнул.

— Я с тобой. Но сначала — завтрак. Фангус прибьёт нас обоих, если мы уйдём голодными.

Я улыбнулся — впервые за долгое время. По-настоящему.

— Он всё ещё угрожает жареной жабой?

— Каждое утро.

Мы спустились в малую столовую. За окном — серая осень, дождь, ветер. Внутри — камин, тепло, и тихое шипение саламандры, прильнувшей к раскалённым углям. Фангус уже ждал нас у стола, неся поднос с яйцами, хлебом и сыром. Его лицо, как всегда, было невозмутимым.

— Фангус, — сказал Герман, садясь за стол, — ты просто чудо.

— Знаю, — ответил квард, и поставил на стол тарелки. — Ешьте. Вы оба выглядите так, будто только что вышли из могилы.

Я не стал спорить. Я взял хлеб, отломил кусок, положил сыр. Ел молча, слушая, как Герман рассказывает о последних новостях — о том, что в степи появились странные существа, о том, что люди боятся выходить из домов после заката. О том, что мир меняется. И мы не знаем, как его спасти.

— Ты связался с дедом? — спросил я.

Герман отодвинул тарелку. В его глазах мелькнула тень.

— Да. Он говорит, что у них всё спокойно. Но я не верю. Он скрывает что-то. Я знаю его.

Я посмотрел на него. Его лицо — в морщинах напряжения, в тени усталости. Он был молод, но казался старым. Как и я.

— Что случилось в тот день? — спросил я. — Ты никогда не рассказывал.

Он молчал долго. Потом медленно поднял голову.

— Я был глупцом, Рид. Я думал, что смогу доказать отцу, что я достоин. Что я сильный. Что он не ошибся, когда решил, что я стану лучшим воином рода. Я прыгнул с моста.

Он смотрел в никуда — в то, что он видел только сам.

— Я хотел доказать, что не боюсь. Что я — истинный Стиф. Что я достоин крыльев. Я прыгнул, чтобы показать, что я могу. А вместо этого — сломал позвоночник.

Я молчал. Я знал эту историю. Но никогда — в его исполнении.

— Отец не пришёл, — сказал он. — Узнал, что я травмирован, — и отвернулся. Сказал: «Такой не нужен». Мать плакала. Дед носил меня на руках. А отец… он просто ушёл. И больше не возвращался.

Он поднял глаза на меня. В них — не боль, не гнев. Только — ровная, усталая печаль.

— Я выбрал тебя, Рид. Потому что ты был таким же. Одиноким. Сломанным. Но способным на большее.

Я положил руку ему на плечо.

— Мы не одни, — сказал я. — Никогда не были.

Он улыбнулся. Слабо, но искренне.

— Я знаю.

-

Мы вышли из дома. Дождь стих. Ветер сорвал несколько листьев, и они закружились у наших ног. Я смотрел на горизонт — там, где смутно проступали очертания гор.

— Когда выступаем? — спросил Герман.

— Завтра. На рассвете.

— Я буду готов.

Я кивнул. И мы пошли по мокрой дорожке, не говоря ни слова. Потому что всё уже было сказано.

ГЛАВА 8. УТРО ПОСЛЕ БУРИ

Дождь кончился. Небо стало серым, но светлым, как выстиранная ткань. Ветер стих, и в саду повисла та особенная тишина, которая бывает только осенью, когда мир замирает перед долгим сном.

Мы сидели в гостиной — я и Герман. Два кресла у камина, бутылка рябиновки на столике между нами, вторая — уже пустая, у ног Германа. Он откинулся на спинку, закрыв глаза, и его дыхание было ровным, спокойным. Впервые за весь день — без напряжения.

— Ты знаешь, что завтра мы можем умереть? — спросил я тихо.

Герман открыл один глаз.

— Всегда может, Рид. Но сегодня — ещё нет.

Я усмехнулся. Он был прав. Сегодня — ещё нет. Сегодня мы могли позволить себе просто дышать, просто сидеть, просто быть рядом. Без масок, без титулов, без этой бесконечной войны, которая велась где-то там, за пределами этих стен.

— Помнишь тот вечер? — спросил я. — Когда леди Розуи попыталась соблазнить нас обоих.

Герман засмеялся — громко, искренне.

— О, боги. Она была так уверена в себе. Я чуть не подавился вином, когда увидел её танец.

— «Соблазнительный танец», — поправил я. — Она назвала это «соблазнительным танцем».

— Она выглядела как припадочная, — сказал Герман, вытирая слёзы. — Я до сих пор не знаю, что она пыталась изобразить.

Я тоже засмеялся. Воспоминание было таким ярким, таким живым — как будто это случилось вчера.

-

Мы сидели в его кабинете. Вечер. Тишина. Я приехал неофициально, просто — посидеть, выпить, поговорить. Герман предложил рябиновку, я согласился. Час спустя он встал, сказал, что нужно взять документы из спальни, и исчез.

Я ждал. Пять минут, десять.