Кровавые реки, мясные берега - Кристофер Триана

что он доволен всем, что я сделал. Его благословение – моя справедливая награда за множество сладостей, которые я ему предлагал. Все, чего он хочет, – чтобы мы были такими же нечестивыми, как он, и я бы сказал, что уже доказал это в полной мере.

Люди знали силу человеческих жертвоприношений. В старые времена мексиканцы убивали тысячи людей, просто чтобы отпраздновать открытие нового храма. Представители каждой культуры на этой земле демонстрировали свою любовь к богам и духам посредством убийств. Но в какой-то момент люди потеряли из виду то, что действительно важно… и в чем заключается настоящая сила. Но я знаю правду. Я знаю, что приносит самую большую награду в жизни.

Смерть.

Полагаю, теперь ты тоже это знаешь, дорогая.

Видишь ли, когда я был мальчишкой, мы, дети, ловили на реке всяких мелких зверьков. Иногда для того, чтобы съесть, а иногда просто потому, что нам было скучно. Мне всегда нравилось заставлять тех, кого я ловил, хорошенько помучиться. Я был просто котенком, играющим с крысой, загнанной в угол, и отрывающим от нее кусочек за кусочком. Думаю, мужчина не слишком отдаляется от мальчика, которым был. Некоторые вещи никогда не меняются.

Нужен особый человек, чтобы найти Речника. Может быть, теперь, после всего, что я сделал, нужен особый человек, чтобы найти и меня тоже. Я думаю, что заслужил силу этой реки, так же, как и он, и я намерен получить все, что мне причитается. Точно так же, как ты пришла в эту лощину, чтобы доказать преданность своему мужчине, я доказал свою преданность Речнику.

Христос носил терновый венец.

Мой венец сделан из плоти и костей, и он мне как раз впору.

* * *

Эдмунд продолжал грести.

Лощинная река обтекала его лодку миллионами плещущихся языков. Скопления камней в воде создавали грозные преграды, но его это не останавливало. Даже безжалостные пороги, которые, как Эдмунд знал, ожидали его впереди, не могли поколебать его решимости. Пусть все огни Ада поднимутся вихрем вокруг его тела. Он с радостью сгорит, лишь бы добраться куда надо.

По мере того как он продвигался вперед, черные стены из песчаника становились все выше – минералы, вырывающиеся из этой проклятой земли, чтобы укрыть блуждающие души.

Эдмунд напевал про себя:

– Я всего лишь блуждающий странник… Путешествующий по этому подземному миру…

Его мать часто напевала это, собирая яйца в курятнике и отрубая головы цыплятам. Эдмунду всегда нравилось смотреть, как она их убивает, потому что обезглавленные тельца, перед тем как истечь кровью, в панике исполняли танец. В конце концов мама сделала разделку цыплят одной из его обязанностей – подарок Эдмунду на четвертый день рождения. Он вырвал глаза у первого убитого им животного, раскроил ему череп кусачками, вытащил кусочек мозга и попробовал его еще сырым – чисто из любопытства.

– Я знаю, что вокруг меня соберутся темные тучи, – пел он, продолжая грести. – Я знаю свой путь, он трудный и крутой…

Дождевые облака разошлись, образовав в небе темное ущелье, такое же, как то, что было внизу, только это ущелье было усеяно звездами, светом далеких погасших солнц. Бледная луна отбрасывала голубые лучи на поверхность воды, заставляя реку мерцать в загадочном танце.

Эдмунд вспомнил о плотоядных бактериях, от которых страдала его мать, когда ему было двенадцать, и о том, как ему приходилось оттирать ей спину в корыте. Мать вздрагивала, когда с каждым движением Эдмунда ее гниющая плоть отваливалась. Обвисшие груди покрылись волдырями, похожими на дополнительные соски, а на ногах появились отвратительные мясистые язвы. Эдмунду приходилось промывать их отбеливателем, чтобы уничтожить личинок, которые пожирали его мать живьем, но они почему-то всегда возвращались. Она всегда доверяла свое здоровье Богу. Мама считала свое ухудшающееся состояние «Его волей» и отказывалась обращаться к врачам.

Вот тогда-то Эдмунду и начали сниться сны. В них его мать стояла на коленях в грязи, ее руки были связаны за спиной, она склонялась над разделочной доской, а голова покоилась среди потрохов бесчисленных цыплят. Она была обнаженной и насквозь мокрой, как будто только что приняла ванну, и Эдмунд подошел к матери сзади, тоже обнаженный, с твердым и бо́льшим, чем в реальной жизни, пенисом. Он тоже был покрыт язвами – отражение разлагающейся плоти его матери. Вместо тесака, которым он разделывал кур, у него в руках был топор для рубки деревьев. Когда он подходил к матери, она всегда пела высоким детским голоском:

– Я просто собираюсь перебраться через Иордан… Я просто собираюсь домой.

Как только Эдмунд опускал топор на ее шею, он просыпался в своей постели из мешковины и соломы в холодном поту, а его штаны были залиты эякулятом. Он пытался предотвратить это, мастурбируя перед сном, используя фотографии, которые дал ему дядя Зик. Именно эти кадры Зик снимал во Вьетнаме; это были воспоминания обо всех изнасилованиях, пытках и убийствах, которым он подвергал деревенских женщин и детей во время войны. Эти обнаженные и оскверненные тела были единственным источником порнографии для Эдмунда. В то время единственной женщиной, которую он когда-либо видел обнаженной, была его мать. Но хотя фотографии Зика всегда доводили юного Эдмунда до оргазма, его эротические мечты об обезглавливании мамы продолжались.

Он заботился о матери, пока она медленно разлагалась, пока больше не смогла вставать со своей кровати. У нее отнялись ноги. Пальцы обломались, как веточки. Все зубы выпали из почерневших десен, а губы разъелись, оставив распухший, гноящийся язык свисать изо рта. Веки сгнили, и странная болезнь прогрызла роговицу, оставив ее слепой, немой калекой.

Только тогда Эдмунд смог спокойно помастурбировать перед ней. Он делал это всякий раз, когда мыл мать, а теперь ему приходилось протирать ее влажной мочалкой прямо в постели, не торопясь вытирая увядшие груди и очищая влагалище, одновременно лаская себя свободной рукой.

В конце концов Эдмунд счел, что именно этот процесс стал причиной того, что он не обезглавил мать, как подсказывало подсознание. Он знал, что совершает грех, но всякий раз, когда его охватывал стыд, Эдмунд вспоминал кое-что из того, что сказал ему дядя Зик перед тем, как его отправили в психушку строгого режима за убийство собственной девушки.

– Не беспокойся о своих грехах, – сказал Зик. – Если ты не грешишь, тогда получается, что Иисус умер впустую.

Воспоминания о дяде всегда вызывали у Эдмунда улыбку. Сейчас, когда он греб вверх по реке холодной темной ночью, его согревала любовь к своей семье, точно так же, как мамина матка согревала его до того, как он родился в этом ужасном мире.

– Я просто плыву вверх по реке, – пропел