Глубина - Крейг Дэвидсон

говорить – «похитили», – заметил стоящий. – Мы его взяли… на время. Берегли для тебя. Мы сделали это, зная, что ты любой ценой захочешь его вернуть. Знали, что за ним ты готов сойти на самое дно.

Люк закрыл глаза. Старина Зак-Здоровяк! Они забрали его. Развалили его семью. Сокрушили жизнь Люка, зная: он должен быть совершенно сломлен для того, чтобы согласиться на спуск в этот водный ад, в погоне за своим невыносимым братом. Люк, по их прикидкам, должен был лишиться всего, ради чего стоило бы жить… Что ж, они позаботились об этом. Зак провел последние семь лет с этими тварями. Семь человеческих лет – видимо, ничтожно малый срок в таком месте, как это. С Неболицыми он провел больше времени, чем с собственными мамой и папой. Как это сказалось на нем?

Как это сказалось бы, в принципе, на ком угодно?

Люк открыл глаза.

– Чего вы хотите?

– Освободиться, – просто ответили они.

– Вы этого не заслуживаете, – прохрипел Люк, и на его лице расплылась болезненная ухмылка. – Вам лучше торчать здесь вечно. Одним.

Неболицые спокойно восприняли этот его выпад. Душа Люка содрогнулась. Монолит из ноздреватой плоти разбухал за их спинами – что-то, похоже, вытягивало его верхнюю часть, выпадавшую за пределы видимости. Эта гора вот-вот должна была что-то родить.

– Наш дар на подходе, – почти с застенчивостью, всячески притворяясь безобидными, сообщили Неболицые.

– Я его не приму.

– Но почему? – удивился стоящий.

– Лучше я умру здесь. – Люк решительно топнул ногой.

Стучащий смех.

– О, дорогой человек, – произнес сидящий, – неужели ты останешься чужим себе до самого конца?

– Твоя любовь сильнее тебя, – сказал стоящий. При определенных допусках его вид в этот момент можно было принять за опечаленный. – И это присуще твоему виду – любить безрассудно, не ведая границ и контроля. Это, конечно, может вознести тебя в особенные сферы. Те сферы, что мы никогда не видели – и не увидим.

– Но у любви есть и другие применения, – заметил сидящий.

Яйцевидный предмет – тот, оставленный чудовищными руками незримого титана для Люка еще до прихода Неболицых, – начал пульсировать активнее, и его внешняя оболочка захрустела, как счищаемая береста. Он вздувался и коробился – то, что находилось в нем, явно искало себе путь наружу.

Кокон. Конечно же, это был кокон. Точно такой же, как тот, на который Люк когда-то показывал Заку на заднем дворе: кокон шелкопряда. Этот был смоляно-черным, по цвету – как обсидиановая оболочка, пленившая Неболицых в шкафу его сына…

Кокон расширялся, колотясь, как больное сердце. Скорлупа трескалась, отслаивалась – а то, что под ней, растягивалось, выказывая кошмарную эластичность.

Что-то вырвалось наружу. Темное, похожее на лезвие. Из прорези хлынул застойный бульон. К одному отростку присоединился другой. Пара огромных паучьих рук рвала и пилила кокон изнутри. Вот уже показалась головка луковичной формы, вся черная. На ней открылся рот – и потрясенный крик новорожденного исторгся в мир. Следом ребенок открыл глаза. Они пронзили Люка взглядом, одновременно злобным и любящим.

– Па… па… – сказало дитя и выскользнуло из своей оболочки.

Его форма была непостижима. Сумасбродная анатомия существа делала глазам больно. Существо поползло в сторону Люка. Две скрюченные, но мощные руки волокли к нему всю неряшливую мешанину тела, все еще скользкого от амниотической жидкости.

Но это Зак. Спустя столько времени сын Люка вернулся к нему.

Люк упал на колени, не стесняясь присутствия бесстрастно наблюдающих Неболицых.

– Наш дар, – напомнили они. – Ты примешь его?

Зак приблизился. Его череп был опухшим и безволосым; вены вздулись на скальпе, слабо пульсируя. Люк распознал в его лице черты других знакомых ему людей: поджатые губы брата, уши как у матери. Рот сына расплылся в улыбке. У него были крохотные, но уже острые зубки – его старые молочные зубы, обточенные до формы клыков неизвестной силой.

Люк протянул руки. Он хотел снова прикоснуться к сыну. Стать защитником Захарии, его Человеком-Щитом, – он однажды уже подвел своего сына, подвел Зака и Эбби, но больше никогда такого не случится. Ни за что. Уж лучше он умрет.

Зак, сыночек. Вернись ко мне. Дай мне снова обнять тебя. На этот раз я защищу тебя, обещаю. Я никогда тебя не отпущу. Я никогда, НИКОГДА тебя больше не потеряю.

Изо рта Захарии выползли усики не толще волоса младенца. Они потянулись к лицу Люка – исследуя, знакомясь. Усики безболезненно вонзались в его плоть, сплетаясь с подергивающимися под кожей сухожилиями, ввинчиваясь в кости черепа, пробуривая себе дорогу в отцовское существо.

«Прекрасно, – подумал Люк. – Вот мы и снова вместе. Вместе навсегда».

Люк чувствовал Захарию внутри себя: его присутствие растекалось внутри него, точно нефтяное пятно, укутывая все тьмой. Последнее воспоминание Люка Нельсона было таким…

…Захарии – пять лет. Эбби записала его в секцию детского футбола. Зак был вратарем. Он пропустил решающий гол. Потом они пошли домой. Зак шел прямо в бутсах и щитках, его белые носки были испачканы травой.

– Люди думают, что суть спорта – это победа или проигрыш, – говорил Люк, видя, что сынишка расстроен. – Всем, конечно, победу подавай. Но это же ерунда! Суть спорта – в том, чтобы научиться всегда пробовать. Не сдаваться, не вести счет попыткам! Все когда-то проигрывают. Главное – проиграв, продолжить. Продолжать идти вперед, даже если впереди тебя ждут новые проигрыши. Ты можешь даже никогда не победить, приятель. Но важно вот что: работать так усердно, как только можешь, каждый Божий день, чтобы найти свое место на вершине горы. А затем нужно будет научиться любить свои достижения, это свое место – и получать от него удовольствие. От него – и от тех вещей в жизни, что гораздо важнее и места, где ты окажешься, и всего на свете.

Захария поднял лицо к отцу. Его подбородок озарял бледный солнечный свет. Паренек стоически кивнул – очень по-взрослому – и ничего не ответил. Возможно, он понял, что, даже если его отец не смог успокоить его, он хотя бы попытался. Быть отцом – несовершенная наука, и ее подопытные, сыновья и дочери, могли мириться с определенными несовершенствами отцов своих… а каждый отец должен был в конечном счете принять те же самые несовершенства внутри себя…

Люк почувствовал, как его лицо открывается, как усики обчищают с него плоть. Но ни страха, ни боли не было. Кожа сошла сплошным лоскутом – дверь распахнулась.

Внутри был самый теплый и уютный свет, какой Люк когда-либо видел.

Сын вошел внутрь. Люк пригласил его войти, делясь каждой каплей любви, что хранилась в сердце. Руки Захарии протолкнулись