Глубина - Крейг Дэвидсон

Его рука рванулась вверх, пальцы жадно вытянулись к поверхности…

2

…и Люк проснулся во мраке. На борту «Челленджера».

С именем сына на устах.

Сколько времени прошло? Ответ на вопрос его, в общем-то, не заботил. Что-то у него в голове сломалось. Разум больше не мог оценить масштаб собственного падения.

Люк засмеялся холодным, пустым смехом. Эхо, похожее на стон, унеслось прочь. Он сидел в тишине. Один.

– Папочка… Папочка…

Люк пошевелился. Выпрямился.

– Папочка, где ты?

Голос доносился снаружи «Челленджера». Из «Триеста».

– Мне страшно, пап…

Люк потянулся к этому голосу. Его сын был на станции. Заку холодно и страшно. Ему нужен отец.

Люк подполз к краю иллюминатора. Холод пробрал его до костей.

– Пап, прошу…

Он пошел на этот зов. Пошел, не раздумывая особо.

Складской тоннель заливал неземной свет. Генератор все еще частично заслонял дыру, поглотившую Клэйтона, но теперь ее поверхность казалась спокойной.

– Папа!

Люк побежал. Он выскочил из-за угла и увидел Зака – в его любимой пижаме с узором из пожарных и полицейских машин.

– Зак!

Сын развернулся и убежал. Ледяная игла пронзила грудь Люка. Неужели Зак боится его? Ради бога, уж он-то точно не монстр! Он отчаянно пытался защитить сына от монстров. Хотел быть хорошим отцом. Человеком-Щитом. Это все, чего он когда-либо хотел.

Он последовал за Заком в главную лабораторию. «Триест» теперь выглядел иначе. Стены потускнели и будто бы заржавели. Толстый слой незнамо откуда налетевшей пыли укрыл все вокруг.

Но рядом с его ногой кто-то пошевелился. Люк опустил взгляд – ого! Пчелка плелась за ним. Его сердце забилось быстрее, когда он увидел ее… а потом Люк присмотрелся внимательнее.

– Я думал, ты умерла, девочка, – произнес он.

Глаза Пчелки казались двумя кусками полуночи, вправленными в глазницы. Ее щеки обвисли, а шерсть побелела, как старая кукурузная шелуха. Она растянула пасть в типичной собачьей ухмылке. Вяло провисшие десны сверкнули ватной бескровной белизной. Зубы собаки сгнили до основания.

Не, босс. Я не умерла. Хотела бы я иногда, но что я могу поделать?

Люк грустно улыбнулся.

– Ты выглядишь… выглядишь очень старой, девочка.

Пчелка хрипло выдохнула. Звук был болезненным, ее внутренности дребезжали.

Ну, время здесь течет по-другому, босс. Иногда мне кажется, что я прожила тысячу жизней… это забавно. Боль постоянна. Иногда ее так много, что я не могу ее вынести. Я кусаю себя, грызу собственные лапы и хвост, но никак не могу умереть. Как я уже сказала, забавно. Но причинять боль – значит любить, верно?

– Еще как, – дружелюбно откликнулся Люк. – Примерно так оно и есть.

Он наклонился, чтобы погладить ее. Пчелка тяпнула его. Боли это не причинило – она же была беззубой. Но он чувствовал, что собака хотела причинить ему страдания, причем очень серьезные. Увы, он ничем не мог помочь ей в этом.

Люк осторожно вытянул руку из ее слюнявого рта.

– Прости, – сказал он. – Я не думаю, что здесь, на «Триесте», меня еще способно что-то ранить.

Она снова хрипло выдохнула: нельзя винить собаку за попытку, док.

Люк достиг пролаза. Пчелка не последовала за ним. Он видел Зака на другой стороне. Руки сына торчали из рукавов пижамы, будто выдернутые в результате некой суровой пытки: кости сломаны, кожа растянута до состояния бурдюка.

Пальцы Зака неимоверно удлинились – подергивающиеся щупальца, тонкие на вид, но наверняка невероятно цепкие и сильные.

Лицо сына расплылось в улыбке. Не особенно приятной, стоило признать. Захария поднял руку и согнул монструозный указательный палец в многослойную гармошку.

Сынок, почему у тебя такие длинные пальцы?

Чтобы красноречивее подзывать тебя, отец.

Люк последовал за Заком, но уже не так охотно. Потолок опустился. Ему пришлось пригнуться. Он неглубоко вдохнул, втягивая в легкие странный запах станции, и перешагнул через что-то похожее на человеческую грудную клетку. Потолок резко взмыл ввысь – и затерялся там, более не видимый. Люк повернул за угол. Сын ждал не далее чем в полутора метрах от него.

Люк инстинктивно отступил на шаг.

Пижама Зака, разорванная и истлевшая, казалась снятой с эксгумированного тела. Все волосы выпали; скальп, голый и сморщенный, напоминал увядшее яблоко.

Но его пальцы… до чего же они огромные! Четыре мертвые змеи, прикрепленные к ладоням, подметали кончиками пол. И лицо тоже вытянулось, стало лисьим и странным. Кожа вокруг глаз обвисла; теперь они напоминали глаза больного бигля, роговица которого пожелтела от патины прожитых лет.

Рот Зака был полон зубов. Они торчали наружу, разрезая губы, раздвигая их.

Сынок, почему у тебя такие большие зубы?

Чтобы больнее кусать тебя, отец.

Захария выпятил подбородок и надул щеки, сдерживая смех. Его глаза разъехались в разные стороны, слюна брызнула из щелей меж зубов, оставляя маленькие капельки на комбинезоне Люка.

Люк примирительно вытянул руки.

– Зак, пожалуйста…

Сын застенчиво отвернулся. Его лицо теряло форму, расползалось в стороны, как змеи из потревоженного гнезда.

Переход погрузился в темноту. Когда свет снова включился, Зака не было.

3

Люк продолжал бродить по станции, не зная, куда податься.

Иногда он смеялся. Иногда плакал. Он больше не делал сознательного различия между этими проявлениями эмоций.

Переходы разветвлялись и изгибались. Его шаги эхом отдавались в тишине. Морские массы давили на него. Мокрые детишки больше не бегали по потолку. Может, им надоело. А может, их всех распугали.

В переходе открылась ниша. Стены вдавились внутрь, создав «карман» идеальной тьмы, и Люк, прищурившись, разглядел, что спрятано в этом закутке. Стылая паническая волна захлестнула его до самого паха. Люк согнулся от внезапного острого желания помочиться.

В нише стоял Сундук Смеха. Клоуны на его крышке – Пит-Пат, Флопси и остальные – ухмылялись и дразнились, их языки скользили по зубам цвета старой кости.

О, здорово, Люк-Мореход! Рады тебя видеть, дружище!

Защелка открылась. Люк отступил на шаг, но стены сжали его со всех сторон. Бежать было некуда. Крышка скрипнула, открываясь. Воздух наполнился дребезжащим перезвоном – играла мелодия из старой музыкальной шкатулки… ну, или из динамиков на крыше фургона неприметного провинциального мороженщика.

Шар для боулинга телесного цвета покоился в сундуке. Нет, не шар. Это была голова Хьюго Тоя, оторванная и помятая. Она неловко завалилась набок. Липкие нити кровеносных сосудов и нервных окончаний тянулись от неровно отрубленной шеи. С лица содрали кожу, отчего глаза казались очень большими и круглыми. Голова вращалась по медленному кругу, как балерина, кружащаяся под стеклянным колпаком.

– Я с-с-слышу му-музыку в