Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

дальше колоть чурки. Наконец решился. Будь Никодим домовым, который не покидает своего жилища, он бы и ухом не повел, но теперь его мир был намного больше, чем окружающая двор изгородь и ворота, теперь-то он не так боялся высунуть нос за околицу, как раньше; поэтому на четырех лапках протарабанил по черепице, ссыпался по стене и, обратившись в паутину, прилип к холщовым штанам Ивана. Тот, конечно, не заметил и побежал к меже, по которой проходил хлипкий забор.

– Эй, вы чего голосите? – окликнул он соседей.

Из хлева высунулась соседка, за плечи она придерживала побледневшую дочку.

– Да Рябка наша, корова, издохла, а Нюрка как пришла ее доить, так и испугалась маленько.

Никодим отлип от штанины и ужом скользнул меж прутьев. Юркнул в хлев через дыру, которую подкапывали лисы по ночам.

Корова лежала внутри. Глаза закатились настолько, что видны были лишь белки с красными прожилками. Промеж зубов пенилась черная слюна. Рябка хрипела и испускала остатки дыхания. Немудрено, что Нюрка завизжала, от такого зрелища и домовому может поплохеть. Будто невиданная сила иссушила корову дотла. Кто такое мог сотворить? Упырь с Соромных болот? Да не сунется он сюда. Никодим еще раз оглядел издыхающую скотину. А это что? На шее два малозаметных кровоточащих прокола, вот откуда неведомая нечисть выпила жизнь. Нет, это не упырь, у того пасть расхристанная и зубы гнилые торчат в стороны. Если такой куснет, то все тут в кровище будет.

Возвращался Никодим с мыслями об околевшей скотине. Не каждый день такое увидишь. Дома к полудню с пашни нагрянули мыши – пришлось с ними договариваться, откупаться мешочком зерна, которое набрал возле клуни.

Только они убежали, как раздался настойчивый стук в ворота. Кто-то громыхал тяжелым кулаком. Да что же за напасть такая?! Все сразу, все решили нагрянуть!

– Хозяин, открывай! – крикнул зычный голос.

Торчин, ошалелый после недавнего пробуждения, вывалился во двор:

– Кого там принесло?

– Да это же я! Ефим! Открывай, не укушу!

Снова гость вчерашний! Медом ему в Никодимовом доме намазано, что ли? Вошел. Ишь, вырядился! Сапоги чищеные, шапка с затылка свисает.

– Слушай, Торчин, ты, кажись, по телегам всяким мастер.

– Было дело.

– Так смотри, только я тронулся в дорогу, как под дилижансом захрустело. Кажись, ось преставилась. Она давно скрипела. Вот и не выдюжила. Подсобишь?

– Не знаю, Ефим. – Торчин чесал затылок. – Я же дилижансу не видывал.

– Да то телега по-нашему. Я заплачу.

– Что же хорошему человеку не подсобить? Давай подсоблю. Если за деньги-то, – согласился хозяин.

Никодим призадумался. Странный день – сначала корова издохшая, теперь вот гость с дилижансом. Это потому, что ночь ведовская сегодня! Не к добру все.

– Тут еще такое дело, – продолжал Ефим. – Я перстень свой где-то оставил, ты у себя не находил?

– Не было ничего, я бы сразу тебе сказал, – отмахнулся Торчин.

Вот негодник, если бы он какую побрякушку нашел, то вовек бы не вернул.

– Ну извиняй, коли подумал на тебя.

Моряк хлопнул хозяина по плечу и скорым шагом покинул двор.

Про перстень-то Никодим и забыл! Надо было под ноги моряку подкинуть, а теперича что? Как вернуть? Может, Торчину сунуть тайком, чтобы он отдал? Да у него все карманы в прорехах.

Никодим метнулся к клуне, протиснулся меж изгородью и стеной. Не может быть – схрон разворошили! На старых бревнах отчетливо видны следы когтей неведомой нечисти, которая по какой-то причине позарилась на тайник домового. Тут валялись коробочка с понюшкой табака, костяной гребень, размотавшиеся нитки. А вот и злосчастное кольцо. Вроде ничего не пропало.

Домовой сгреб коробочку за пазуху, схватил Ефимов перстень. Скорее вернуть! Злая это вещица, нечисть ночную на себя позвала. Знал же, знал, что не к добру! Да где же теперь этого моряка искать?!

Пушистая тень мяукнула у изгороди. Васька, соседский кот, пожаловал. Хотел в дом по-тихому проскользнуть да его, Никодима, молоко воровать, занавески льняные своими когтищами портить. И тут пришла мысль.

Домовой, расставив лапки, пошел на кота:

– А ну-ка, сиволап, говори, бывал на постоялом дворе?!

Васька недовольно зашипел в ответ. Когтищи выпустил, шерсть вздыбил.

– Вижу-вижу, что бывал там.

Кот прыгнул, пытаясь обойти Никодима, но тот крепко схватил полосатого разбойника за ухо. Они покатились по траве, Васька пытался отбиться задними лапами, но домовой оказался ловчее. Выкрутил усатому уши, обездвижил, так что Ваське оставалось только сдавленно гудеть.

– Отвезешь меня, охальник, на постоялый двор, тогда и отпущу! – зашептал Никодим.

Кот еще пару раз дернулся, но куда ему против домового. Наконец он смирился и послушно подставил загривок.

Бежали так, что в ушах свистел ветер. Пролетели сквозь пьяно пахнущие сиреневые заросли. Дальше – мимо кряжистых изб. На большаке деревенский малец лениво погонял козу прутком. Та дернулась в сторону от кота, даже не поняла, кто это пронесся мимо. Ржаное поле осталось позади, свернули за околицу, а отсюда и рукой подать до заезжего дома.

Там кипела жизнь, бегали водоносы, ходили с ведрами дородные поломойки, скотники кормили уставших с дороги лошадей.

Стояла большая… телега. Или не телега? Та самая дилижанса. Никодим это понял, потому как заморская махина прилегла на один бок. «Дилижанса» – слово-то какое! Не было у нас отродясь никаких дилижанс! То ли дело колымага, даже звучало как-то привычнее. Кот тем временем прыгнул на стойло, оттуда вскарабкался по бревнам на охлуп[2] и оказался на скате крыши. Никодим слез с Васьки и кинул ему:

– Тут обожди.

Повернулся к печной трубе. Оттуда валил густой дым, пахло пирогами, кажется, с капустой. Видимо, ароматы шли из кухни, где повариха готовила трапезу для гостей. Спускаться через такую трубу в раскаленные угли было опасно, вмиг подпалишь себе зад и портки. Никодим пошатал тесины, пока не нашел подходящую. Отодвинул ее и влез под крышу. Недовольно заворковали встревоженные голуби, чье гнездо оказалось рядом, но домовой приложил палец к губам, успокаивая их.

Среди гнезд и птичьего помета зашевелилось. Заплывшие жиром конечности выпростались из темноты – лапы, заросшие шерстью, только коготки совсем скрылись внутри толстенных, похожих на сальные свечи, пальцев. Массивная тень откашлялась пылью и недовольно прогудела:

– Кто тут бродит, спать нам не дает?

Никодим поборол с трудом гадливость:

– С Торчинового двора домовой, Никодимом кличут.

Когда бурдюк отворял рот, то все три его подбородка разом качались в такт словам:

– А, суседко. Тебе своего двора мало? Чего к нам приперся?

Наконец удалось разглядеть, кто это. Домушка постоялого двора. Тучный и неповоротливый, лежал он одним боком среди нечистот. Видать, голубей залетных жрал да яйца их из