Это место лучше обходить стороной - Дэвид Эрик Нельсон

Она долго разглядывала маленькую запечатанную с завода картонную коробку, медленно покачивая ее, слушая, как таблетки пересыпаются, как семена в дождевой палочке. Затем она обыскала бардачок и пол, в конце концов найдя толстую соломинку для молочного коктейля и обрывок алюминиевой фольги. У нее все еще была зажигалка.

Она втянула дым. Он обжигал, как курение покрытого сахаром завитка использованного мусорного пакета. Затем он накрыл.

Это произошло быстро, но не так, как другие наркотики, которые она пробовала — в основном это были стимуляторы, иногда растолченные и втянутые. Они накрывали, как событие. Они накатывали на тело, поднимая тебя, как на электрической волне, которая все росла и усиливалась, оргазм огромной мощности, который так и не достигал пика.

Курение таблеток было другим, темным и эйфорическим откровением. Оно расцветало, разворачиваясь из легких, чтобы поглотить ее. Весь мир замедлился, затем остановился, и в этой остановке она могла видеть, что за миром лежало обширное море абсолютного довольства, в котором прошлое и настоящее были одним длинным разноцветным мазком, о котором ей было глубоко плевать.

Элли погрузилась в этот тусклый мазок, позволив тем водам сомкнуться над ее головой и заключить ее, как мягкое желтое желе.

Если бы ее спросили, она сказала бы, что курит таблетки, чтобы забыть крики Петуха за церковными дверьми — высокие и визжащие, как у собаки, попавшей в шестерни какого-то огромного промышленного оборудования.

Это было неправдой. Как ни стыдно, она похоронила и оплакала Петуха еще до того, как подожгла свой коктейль Молотова из ледоруба. Она знала, что это делало ее бессердечной сукой, но она просто такой была. Элли была из породы выживающих. Последние три с половиной тысячелетия были похожи на программу разведения чистокровных лошадей для Детей Израиля: те, кому нужно было остановиться, чтобы оплакать, превращались в соляные столбы и, следовательно, не имели потомков, которые могли бы передать ген, заставляющий некоторых рушиться, когда им лучше продолжать идти.

Нет. Она курила таблетки не для того, чтобы забыть Петуха. Она никогда не забудет Петуха.

Она курила таблетки, чтобы забыть — пусть даже на мгновение — то, что она увидела в церковную дверь в те последние мгновения перед тем, как захлопнуть ее.

Она, конечно, видела Петуха — охваченного щупальцами, которые мало что делали, чтобы заглушить его лихорадочные крики.

Затем вид качнулся и закружился с тошнотворной быстротой, как точка обзора в неуклюжем хорроре, снятом найденной камерой. И всего на долю секунды она мельком увидела обширное водное пространство в том чужом ландшафте, мелкое болотце или пруд. В тех спокойных водах отражалось то, что держало Петуха, истинная форма существа, которое носило церковь:

Существо висело, укорененное в небе над той жуткой равниной, безмолвное темное расцветающее солнце из бесчисленных охотничьих щупалец, расположенных вокруг темного центрального диска. Диск был усеян многочисленными одинаковыми продолговатыми пятнами ужасающей яркости. Это были отверстия, увидела Элли, но отверстия, не имевшие животного аналога, который она могла бы вообразить. Это были рты, которые были глазами, которые были... проходами. Она увидела, как бугристая конечность подняла что-то к одному такому светлому отверстию, как ювелир, рассматривающий редкий самоцвет. Щупальце, державшее Петуха, поместило его в другое зияющее светлое отверстие, как гурман, подцепляющий деликатный канапе. Другие руки копошились в других светлых отверстиях, существо засовывало их в себя, чтобы вытащить другие нежные кусочки из слишком тесных мест, где оно охотилось, миры без конца.

В одном светлом отверстии Элли ясно увидела себя — всего лишь мельком, всего лишь на долю секунды, но без сомнения свои выжженно-розовые волосы, бледное лицо, пристальные глаза, обведенные темным подводящим карандашом, все на фоне грязи и листьев Западной Вирджинии.

Было неоспоримо, что все это подразумевало: что вся ее вселенная пребывает внутри темного щупальцеобразного существа.

Ее мозг пытался отпрыгнуть от этой мысли — но не мог, не надолго. Разум Элли был похож на плейстоценового зайца, наткнувшегося на смоляную яму: даже если тебе удастся выскользнуть от неминуемой гибели, ты никогда не отмоешься от этой смолы.

В последующие дни, недели и месяцы она курила таблетки Петуха, втягивая их пластиковый дым глубоко в легкие и крепко задерживая. Дым был темным и всепрощающим. Он маскировал три фундаментальных факта:

Во-первых , что мы все уже пребываем в чреве зверя, и всегда пребывали.

Во-вторых , что Элли выжила не потому, что была быстра на ногу или остра умом. Она выжила не потому, что была особенной, одной из избранного народа древности.

Она не была кроликом в высокой траве.

Она не была даже свиньей в загоне для забоя.

Она была крилем, уже во рту у кита, слишком незначительным, чтобы даже осознать, что ее съели давным-давно.

В лучшем случае, она выжила, потому что ей повезло, и не было ничего, что она могла бы сделать, чтобы обеспечить дальнейшую удачу в будущем.

И наконец , что, скорее всего, она на самом деле и не выжила, не по-настоящему. Просто так вышло, что она все еще жива.

Возможно, больнее всего было то, насколько все это было очевидно, теперь, когда она наконец открыла свои чертовы глаза на это, все эти предупреждения, повторяемые из поколения в поколение, от матери к ребенку: рекурсивный ужас паучка, раз за