Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

мы увидели кровавые слёзы в её глазах. — Под теми святыми основаниями брат наш Олеандр пребывает в Вечернице с освящённым клинком. Мы близко, сладкая Лиат, так близко, о, вся слава тебе, Господь мой, Бог мой.

— Véris, — шепнули мы, и сердце наше пылало.

И всё же не к тем златостеклянным шпилям повёл нас Принц, но к замку в сердце города. Мы считали стены Дун-Мэргенна внушительными, маркиз, но говорю вам ныне, и истинно, мы никогда не видели замка столь великолепного. Будто крепости приснилось всё, чем она однажды может стать, и она пробудилась, чтобы найти тот сон явью. Мили зубчатых стен, великие башни и взмывающие арки, изваянные не каменщиками, но поэтами, и увенчанные шпилем, что тянулся к дневной звезде, точно сын к своему святому отцу. Лишь если бы сам владыка небес возвёл бастион, могло бы то место знать соперника.

— Château Impérial, — выдохнули мы.

Великие врата мы прошли, великие дворы пересекли, всё в кильватере того сурового Принца. Покуда мы шли по величавым залам, мрамор, и золото, и ковры, красные, как кровь, глаза Диор расширялись от изумления, и размах всего этого превосходил всякую веру.

Великолепные двери высились в конце длинного коридора, с тиснёными узорами, увековечивавшими завоевания Максимилля Августина I, Седьмого Мученика. Принц Филипп остановился, и солдаты, окружавшие нас, были напряжены, как тетивы. Мы стояли теперь в сердце имперской власти на земле, никогда ближе к свершению пророчества, к судьбе Диор, к концу мертводня. Споткнуться здесь значило потерять наши жизни. Души. Мир.

— Принцесса достойна ступить за эти двери, Рейн а Мэргенн, — объявил Филипп. — Обручённая жена клан-лэрда также, Феба а Дуннсар. И моя Императрица пожелает увидеть эту… Деву Грааля. Но трупы останутся здесь, как и ваши солдаты. И коли сердца ваши окажутся черны, их жизни станут ценой вашего безрассудства.

Мы ощетинились при этом. Но мы ощутили тогда разум Марин в нашем, лёгкий, как пёрышки.

«Мир, сладкая Лиат. В надёжных руках оставляем мы нашу спасительницу».

Никто в отряде не выглядел довольным этой вестью, но, не услышав возражений, Филипп подступил к тем могучим дверям, и по некоему скрытому знаку они отворились без звука. Глядя в залу за ними, мы были благодарны, что пришли ночью, — одному Богу ведомо, сколь мучительным, верно, был блеск в годы до гибели дней.

— Боже мой… — выдохнул Хоакин.

Я кивнула, и голос мой был полон изумления. — Золотые Чертоги Августина.

Зала была ошеломительна и огромна, выстлана великой рекой кроваво-красного ковра. Столпы высотой с древние дубы тянулись к потолку наверху. Высоченные окна резного хрусталя смотрели на великий город за ними, и, к оторопи нашего отряда, мы увидели, что сами стены выкованы из цельного, сияющего золота.

С последним взглядом Рейн и Диор последовали за Принцем Филиппом внутрь, Феба позади, золотой свет играл на её волосах, её нагруднике, её охотничьих глазах. Дюжина солдат последовала за Принцем, но остальные остались снаружи. Мне не нужно было читать их умы, чтобы знать, что они в одном поперечном слове от убийства, и я не стала бы рисковать ничьим гневом, пуская здесь в ход свои кровавые дары. Но это не значило, что я была слепа, когда те двери затворились.

— Ваш мотылёк, — сказал Жан-Франсуа, переворачивая на свежую страницу в своём томе.

— Именно так. — Селин кивнула. — Кафтан и кольчуга Диор были разорваны, когда она стала волчицей, но моя крупица не осталась позади. Она сидела теперь в тёплой ямочке под правым ухом Рейн, скрытая под теми летне-огненными косами. Пульс Принцессы стучал быстро у нас под ногами, и наши мысли скользили по её собственным.

Хоть Рейн и старалась сохранять самообладание, богатство, выставленное в той зале, делало дун её матери похожим на лачугу попрошайки. Золотые стены были увешаны портретами гордых мужей; все императоры, облачённые в наряды или доспехи из пластин, и каждый носил один и тот же венец. Столпы были из мрамора, выложенного чёрным жемчугом, тянулись вверх к потолку, украшенному ошеломляющими фресками. Но, как ни поражала её роскошь, Принцесса не могла не заметить, что каждая портьера сшита из довольного бархата, чтобы послужить сотней зимних плащей, а шерсти в коврах у её ног хватило бы, чтобы одеть тысячу сирот войны на улицах снаружи.

Зала была полна людей — придворных Золотых Чертогов. Хоть город и стоял на краю бедствия всего закат назад, большинство нашло время причесаться и убраться в бархат и шёлк. Стайка святых мужей стояла среди них; кардиналы в облачениях густого багрянца, руки сочились серебром и золотом. Даже стражи были облачены в котты с каймой из истинного серебра, и навершия мечей сверкали рубинами. Рейн потянула за обтрёпанный край своего дублета, провела пальцами по грязным волосам, и мы ощутили её смущение. Но Диор стояла во весь рост в своих лохмотьях, а Феба попросту хмурилась, и те золотые глаза встречали всякий надменный взгляд столь яростно и дико, что большинство отводили глаза.

Помост вздымался в конце залы, и два трона там ждали. На нижнем сидела женщина, чело увенчано серебряными алмазами, глаза сверкали, точно сапфиры. Но высший трон был пуст, кроме венца на его подушке. Сиденье было странного изготовления, будто пять разных рук сработали пять разных тронов, а затем сдавили их вместе, — и, разумеется, это было почти правдой. Высокие престолы каждой страны на материке, захваченном Максиллем, свезённые в его столицу и выкованные в один.

Пятисложный трон Элидэна.

— Моя Императрица Изабелла, — возгласил Принц Филипп. — Первая Сего Имени, возлюбленная вдова Александра III, Защитница Святой Церкви Божией и владычица всего Элидэна, я представляю Принцессу Рейн а Мэргенн, дочь Ниав Девятимечной, Фебу а Дуннсар, лэрдову жену Гор Лунного Трона, и…

Здесь Принц помедлил, глянув на Грааль.

— Диор Лашанс.

Императрица была нема, изучая троицу. Она была красавицей, разумеется; длиннонога и изящна, владея той уверенной грацией, какую лишь женщина под сорок может вполне явить. Хоть она и не носила венца, её золотисто-каштановые волосы были уложены подобием его, и алмазы у чела сверкали в свете люстр наверху. В её лице мы могли тотчас увидеть сходство с её красивым сыном, и хоть её платье из золотого бархата было того рода красотой, за обладание коей Диор охотно бы умерла, Императрица носила и нагрудник из серебра, с тиснёными знаками своего благородного дома и строкой писания из Книги Обетов.

Обратитесь же ныне, о неверные цари людские,