Истории с привидениями - Эдит Уортон

– Именно так, – взвизгнул он от смеха. – Их было два!

Его слова оказались настолько неожиданными, что долго падали вниз, словно в глубокий колодец, при нашем полном молчании; мы переглядывались над головой Калвина, который замер, словно увидел свои привидения. Наконец Френхем молча опустился в кресло по другую сторону камина и с улыбкой подался вперед в ожидании…

II

– О, разумеется, это не были эффектные привидения – коллекционер и не посмотрел бы в их сторону… Не хочу пробуждать у вас напрасные ожидания… Единственное их преимущество – в их парности: в исключительном факте их существования в двойном количестве. В то же время должен признать, что, вероятно, я мог бы в любой момент изгнать их обоих, попросив своего врача прописать мне соответствующее лекарство или окулиста – подобрать очки. Но, поскольку я так и не смог решить, к какому врачу мне идти – была ли эта галлюцинация следствием зрительного или пищеварительного нарушения, – я позволил им продолжать свою интересную парную жизнь, хотя порой они слишком осложняли мою собственную…

Да, осложняли, а вы знаете, как я не люблю всякие осложнения! А все моя дурацкая гордыня – когда это началось, я никак не мог признать, что меня может смутить такой пустяк – то, что их двое.

К тому же у меня действительно не было никаких оснований подозревать, что я болен. Насколько помню, мне тогда было просто скучно, чудовищно скучно. Но моя скука отчасти происходила от того, что я чувствовал себя исключительно хорошо и не знал, на что истратить избыток энергии. Незадолго до того вернувшись из долгого путешествия по Южной Америке и Мексике, я поселился на зиму неподалеку от Нью-Йорка, у своей тетушки, которая была знакома с Вашингтоном Ирвингом и переписывалась с Н. П. Уиллисом[11]. Она жила неподалеку от Ирвингтона, в промозглой готической вилле, окруженной нависавшими над ней норвежскими елями и напоминавшей сувенирную шкатулку, сплетенную из волос. Ее собственный вид соответствовал этому образу, и ее волосы, от которых мало что осталось, вероятно, были пожертвованы на то, чтобы сплести этот ларчик.

Подходивший к концу год выдался для меня весьма бурным, мне было необходимо восполнить большие траты денег и чувств, и деликатное гостеприимство моей тетушки теоретически должно было оказать благотворное воздействие как на мои нервы, так и на мои финансы. Но, черт возьми, дело в том, что, как только я почувствовал себя спокойно и безбедно, энергия моя начала возрождаться. И на что я мог тратить ее в этом «сундуке»? В те времена у меня была иллюзия, что постоянные умственные усилия могут заменить человеку любую другую деятельность, и я решил написать великую книгу – уже забыл о чем. Моя тетушка, впечатленная моим планом, предоставила мне свою готическую библиотеку, забитую классиками в черных тканевых переплетах и дагеротипами полинявших знаменитостей. Я сел за стол, чтобы завоевать себе место среди них. А чтобы облегчить и скрасить мне работу, тетушка одолжила мне свою кузину, которая должна была переписывать мою рукопись.

Эта кузина была милой девушкой, и я подумал, что милая девушка – как раз то, что мне нужно, чтобы вернуть себе веру в человеческую природу и главным образом – в себя. Бедняжка Элис Ноуэлл не была ни красива, ни умна, но меня заинтересовал тот факт, что такая неинтересная женщина может быть довольна собой, и я хотел разгадать секрет ее удовлетворенности. Я принялся за дело весьма рьяно и в какой-то момент не совладал с собой – о, всего лишь на мгновение! Поверьте, в том, что я вам это рассказываю, нет ни капли самодовольства, потому что бедная девушка в жизни своей не видела других мужчин, кроме многочисленных кузенов…

Я очень сожалел о том, что сделал, разумеется, и чертовски беспокоился – как бы все исправить. Элис жила в доме и однажды вечером, когда тетушка уже отошла ко сну, пришла в библиотеку, чтобы взять книгу, которую она якобы тут забыла подобно простодушным героиням романов, в изобилии стоявших на полках. Она была взволнована, носик у нее порозовел, и мне вдруг пришло в голову, что ее волосы, хотя тогда они были густыми и красивыми, с возрастом станут такими же, как у моей тети. Я был рад, что эта мысль посетила меня, потому что так мне было легче решиться сделать то, что сделать следовало: найдя книгу, которую она и не теряла, я сообщил ей, что на той же неделе уезжаю в Европу.

В те дни Европа казалась немыслимо далекой, и Элис сразу поняла, что я имел в виду. Она восприняла это совершенно не так, как я ожидал. Призна́юсь, мне было бы легче, если бы она повела себя по-другому. Крепко прижав к груди «найденную» книгу, она на секунду отошла, чтобы прикрутить лампу, стоявшую на моем столе, – как сейчас помню: на ней был абажур из матового стекла с рисунком в виде виноградных листьев и стеклянными подвесками по краю – потом вернулась, протянула руку и произнесла: «До свидания». А сказав это, посмотрела мне прямо в глаза и поцеловала. Никогда в жизни я не испытывал ничего более свежего, робкого и смелого одновременно, как ее поцелуй. Это было хуже любого упрека, каковой я, конечно, заслужил, и мне стало стыдно. Я сказал себе: «Женюсь на ней! Когда тетушка умрет, она оставит нам этот дом, и я буду сидеть за этим столом и продолжать писать свою книгу, а Элис будет сидеть напротив со своим вышиванием и смотреть на меня так, как смотрит сейчас. И жизнь будет идти подобным образом долгие, долгие годы». Такая перспектива меня немного испугала, но это было ничто по сравнению со страхом обидеть ее, и десять минут спустя мой перстень-печатка уже красовался на ее пальце, а я заверял ее, что, отправляясь за границу, возьму ее с собой.

Вы удивляетесь, почему я так подробно останавливаюсь на этом эпизоде? А потому, что в тот самый вечер, когда он случился, меня впервые посетило странное виде́ние, о котором я упоминал. В те времена я горячо верил в непреложность связи между причиной и следствием и, естественно, искал какую-то взаимозависимость между тем, что случилось со мной в тетушкиной библиотеке, и тем, что произошло несколькими часами позже в ту же ночь; совпадение двух этих событий навсегда запечатлелось в моей памяти.

Я поднялся к себе в спальню с тяжелым сердцем, меня придавливал груз первого сознательно совершенного порядочного поступка. И как бы молод я ни был,