Дом ночи - Ю. Несбё

остановиться. Я знал, что должен был остановиться, — вернее, мне следовало остановиться гораздо раньше. Но не мог: ярость катилась вперед, словно сорвавшийся снежный ком, над которым я потерял контроль.

— Слышишь, Джек-Таракан? — продолжал я. — Ты настолько гребано отвратителен, вот почему никто не хочет с тобой играть. Джек-Таракан. Джек-Таракан.

У него отвисла челюсть, но даже если он и пытался что-то сказать, наружу не вылетело ни звука.

— Джек-Таракан! Джек-Таракан! Джек-Таракан!

Вместо этого стекла его очков начали запотевать. И я продолжал скандировать новую кличку, нависая над ним, пока он сидел, зажатый между подлокотниками крошечного стульчика. Он закрывал лицо и очки руками, словно пытаясь защититься от моих слов, но я наклонился еще ближе. Я услышал глухие всхлипывания, и крупные слезы потекли между пальцами по его круглым щекам.

С моим голосом тоже творилось что-то неладное, будто в механизм набился песок. Странно, но я, похоже, тоже плакал. Однако голос зазвучал увереннее, когда я закричал еще громче.

— Джек-Таракан! Джек-Таракан!

Затем случилось нечто странное.

Из сгорбленной спины Толстяка что-то росло.

Я не нахожу иного способа это объяснить. Сквозь его свитер начало проступать нечто тонкое, похожее на пищевую пленку или на материал, из которого делают прозрачные зонты. Оно стало расправляться, точно крыша кабриолета; что-то черное и блестящее принялось облегать его тело, напоминая скорлупу лесного ореха. Или панцирь насекомого. Потому что теперь я видел: то, что росло из его спины, на самом деле было крыльями.

— Джек? — позвал я.

Он убрал руки от лица и посмотрел на меня снизу вверх.

Я отшатнулся. Я хотел закричать, но во рту пересохло. Его очки больше не были очками: это были два выпуклых, мерцающих красным, фасеточных глаза, уставившихся на меня.

Я попятился к двери, пока он деревянно и словно со скрипом поднимался со стула. Я потянулся к двери, намереваясь сбежать, но замер. Потому что Толстяк уменьшался. Да, прямо на моих глазах он сжимался в размерах и выглядел уже не столь угрожающе. Если не считать пары усиков, торчащих из головы, и лишней пары зазубренных черных лапок, выраставших по бокам его живота. Он сделался уже настолько крошечным, что стульчик пришелся ему в самую пору.

— Толстяк, перестань, — прошептал я; это было все, на что меня хватило. — Прекрати это, слышишь?

Он издал резкий щелкающий звук, будто пытаясь ответить азбукой Морзе. Теперь он был ниже стульчика — не больше плюшевого мишки в ящике для игрушек. Черный панцирь смыкался над его головой, но на той части лица, что еще была видна, застыл ужас, и я понял: это не он сам такое вытворяет, это то, что с ним делают.

— Толстяк? — шепотом спросил я. — Джек?

Теперь он был не больше букашки. Или, если точнее, он *и был* насекомым. Магицикадой, которая снизу вверх смотрела на меня красными глазами.

Я смочил пересохшие губы, чтобы позвать Фрэнка. Но не стал. Может, не смог. А может, и не захотел. Потому что мне в голову пришла мысль: это сделал я. Не знаю как, но, наверное, мне не следовало столько раз повторять те слова про таракана. Вообще-то, возможно, мне не стоило произносить их вовсе.

Я уставился на насекомое. Конечно же, мне было жаль Толстяка — ведь ему крышка, теперь он все равно умрет через неделю, если то, что он нес за ужином о магицикадах, правда. Вся моя ярость улетучилась, сменившись нарастающим чувством паники. Если во всем виноват я и кто-нибудь об этом проведает, Макклелланд наверняка захочет не просто запереть меня куда-нибудь в темноту. Он захочет увидеть меня на виселице — я кончу тем, что буду болтаться под потолком в какой-нибудь камере. Я прямо-таки видел эту веревку, крюк от светильника, к которому ее привязали, выбитый из-под меня табурет.

Сердце бешено колотилось, и в голове оставалось место лишь для одной мысли.

Избавиться от улик!

Я занес ногу и обрушил ее на насекомое.

Но нет — оно молниеносно ускользнуло и юркнуло под стул. Я схватил с прикроватной тумбочки книгу Кафки и на четвереньках подполз к стулу. Но когда я занес книгу, чтобы размазать магицикаду по полу, та расправила крылья и взлетела. Она рванула прямиком к открытому окну, а я вскочил на ноги — слишком поздно. Когда я подбежал к подоконнику, ее уже не было: вечерняя тьма проглотила ее без следа. Я вглядывался в ночь. Мне показалось, будто там мерцает пара красных глаз, но Толстяк исчез. Некоторое время я прислушивался к низкому гудению, доносившемуся из Зеркального леса. Возможно, Толстяка наконец-то позвали на ту вечеринку, куда таких, как мы, никогда не зовут. Я просидел там, пока сердце не успокоилось. Затем закрыл окно и спустился вниз к Дженни и Фрэнку.

Глава 10

Шериф Макклелланд стоял у окна комнаты для совещаний и смотрел на улицу. Доску в дальнем конце комнаты закрывала карта окрестностей, на которой кружками были обведены разные места, а некоторые из них — зачеркнуты. Я уже понял, что в этих районах они уже искали Тома.

На парковке за окном светило солнце. В дальнем ее конце, рядом с пожарной частью, высилась смотровая вышка, явно бывшая самой высокой точкой на много миль вокруг. Фрэнк отвел меня туда через несколько дней после моего приезда — возможно, в надежде, что это произведет на меня впечатление. Мол, вышка начальника пожарной части. У меня не хватило духу сказать ему, что дом, в котором я жил в городе, был в два раза выше. Он рассказывал мне, что летом на вышке круглые сутки дежурят наблюдатели, чтобы следить за лесными пожарами. Он говорил, что они случаются часто и обходятся очень дорого маленькому городку, живущему за счет леса. И этого у Баллантайна было не отнять: леса здесь и правда хватало. И чертовски мало чего-либо еще. Людей, к примеру. Прямо сейчас добрая их половина, наверное, прочесывала округу в поисках Толстяка и Тома, пока я торчал тут на стуле между Фрэнком и Дженни.

— Значит, Джек Рууд ушел из вашего дома в восемь часов? — спросил Макклелланд. — Отправился домой?

— Да, — ответил Фрэнк.

Макклелланд провел большим и указательным пальцами по усам, затем кивнул полицейскому, который сидел за столом и делал записи.

Я пока почти ничего не говорил. Это Фрэнк посоветовал мне предоставить большую часть разговоров ему, а самому отвечать коротко и лишь на те вопросы, которые будут обращены