Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Касе, привыкшей к тому, что при всей заботе и строгости Софья не тряслась над ними, не пыталась в рот заглянуть и за каждым шагом следить, было не по себе.

Няньки Аники-Вельгемины посматривали на Касю по-волчьи, зло и с подозрением. Не заведет ли эта дикая девка их кровиночку куда не следует? Не научит ли непотребным песням, не втянет ли в неприятности?

Сама же Аника-Вельгемина, казалось, с большой радостью бы в неприятности втянулась, лишь бы досадить суетливым своим стражницам.

— Нет, — говорила она, задирая острый носик. — Нет, пани Сандра, я не замерзла. И есть не хочу, мы с панной Катаржиной пирожки взяли.

К Касе она обращалась только так: полным именем, да еще и с этой “панной”. Касе хотелось на это корчить дурные рожи и громко смеяться. Может, пани Сандру и пани Виту от возмущения бы перекосило! Смех они не терпели, будто тоже были духами из сказок Богуславы: нечистыми, злыми, которым любое веселье противно.

Пани Вита разок сказала, одернув свою госпожу, когда та глазела на то, как парни на скользкий столб за мешком с деньгами лазили:

— Негоже благородной девице над глупостями смеяться, панна. Да еще и так громко!

И губы поджала.

Аника-Вельгемина на то вздохнула тяжело, закатила глаза и дернула плечом. И сказала, что хочет орехов в меду и пряников, вот пусть няньки ей принесут — она же посмотрит, кому мешок достанется. Сказала холодно, и от того, что ее няньки, сгорбившись и сникнув, пошли приказ выполнять, Касе стало противнее даже, чем от всех этих колючих запретов и правил, в которых Аника-Вельгемина жила.

В первый день Кася это перетерпела, на второй — осторожничала, боясь сделать что-то не то, на третий, уже предпраздничный, взяла гостью за руку — ох и богатая же у нее была вышивка на рукавице! — отвела в сторону, пока няньки вертели головами в толпе, как две старые вороны, и сказала:

— Послезавтра будут за крепость драться, надо сходить посмотреть, а потом мы с девушками в избе будем сидеть, пойдешь… пойдемте с нами? Только, — она мотнула головой в сторону нянек. — Без провожатых можно? Девки засмеют.

Девки, может, не засмеяли бы, на таких посиделках всегда бывал кто-то постарше, вроде Ясны, но Кася соврала намеренно.

Панна сморщила носик, моргнула — глазищи у нее были что стеклянные бусины, большие, блестящие, прозрачно-голубые. Батюшка такие бусины завозил, но в Старореченске приняли их холодно, то ли дело — красные и ярко-синие! Кому нужно прозрачное стекло, похожее на битый озерный лед?

— Хорошо, — сказала она звонко и посмотрела из-под ресниц. — Я и сама не рада…

Кася тоже была бы не рада. Она помнила, как ходила с Ясной к Оксане, как неловко ей было, но Ясна и рядом с этими двумя сторожевыми псицами не стояла!

— Благородной панне врать не следует, но я совру, — добавила Аника-Вельгемина с таким видом, будто бы Кася ее на воровство пряников подбивала, а она одолжение делала тем, что соглашалась. — Скажу, что по вашим обычаям должна идти одна. Пусть проводят, а там и оставят. Я, признаться, утомилась…

— Так пойдем в дом к нам!

Кася подумала, что Аника-Вельгемина утомилась от прогулки: гуляли они и правда долго, там музыкантов послушали, тут украшения поразглядывали, панна даже купила себе что-то, потом от нянек побегали, чтобы не докучали. Ужасно утомительно, если подумать, а день только начался. Кася бы еще гуляла и гуляла, раз других забот на праздничной неделе бог не послал, с горки бы покаталась, но кто знает, как там у благородных панн все устроено? Вон, подморозило сегодня, аж снег скрипит! Вдруг устала гостья по такому морозу ходить и надо ей полежать на пуховой перине, пока тетушки-нянюшки вокруг бегают с медовой коврижкой и ягодным взваром?

— Нет, я не… Ах, — Аника-Вельгемина вздохнула и приложила руку ко лбу. — Панна Катаржина, я утомилась от другого! Не от нашей прогулки. Пойдемте дальше! Быстрее, хочу к реке! Вы вчера говорили мне, что там очень красивый вид!

Теперь она схватила Касю за руку и потащила за собой. И вот они шли, петляли по улицам, уходя все ближе и ближе к реке, потому что благородной панне вздумалось вдруг посмотреть на замерзшую воду.

Они замерли у деревянных мостков, и Аника-Вельгемина поставила на них локти и подперла голову ладонью. Она смотрела вдаль, туда, где посреди льда виднелась черная полоса воды, длинная полынья, и лицо Аники-Вельгемины было такое несчастное, что Кася даже передумала ехидничать.

— Простор такой…

— Мы вон там вчера на мельнице были, — Кася махнула рукой влево. — А вон там дальше — дорога на Торжок. Летом тут лодки ходят, лес раньше сплавляли, но река неудобная. Дальше за рекой у нас тоже люди живут, но считается, что это уже не город. А вон за тем холмом приток с омутами, там два года назад рыбак один утонул, говорят, пьяный был, так его вынесло к городской пристани ближе к осени…

— Ужас какой, — Аника-Вельгемина всплеснула руками.

Кася подумала, что стоит, наверное, рассказать что-то повеселее.

— А у вас в прорубях зимой купаются? — спросила она.

— Нет, что вы, зачем так делать? — Аника-Вельгемина удивленно вскинула брови, но тут же улыбнулась, мягко, будто бы ребенку: — Ах, да, мне говорили, что есть тут такой обычай. Нет, мы так не делаем. Еще и прилюдно одежды снимать…

— И летом в речке не купаетесь?

На лице Аники-Вельгемины такое возмущение отразилось, что Касе стыдно стало: как она могла подумать, что благородная панна голышом в реку полезет, ножкой своей белой в самый ил?!

— Нет, панна Катаржина, не купаемся. Моя матушка считает, что купание в водоемах вредно, а тело лучше протирать губкой с уксусной водой.

Матушка у нее была чужестранка, из дальних западных земель, в нее Аника-Вельгемина и пошла: тонюсенькая, белокожая, беловласая, глаза эти прозрачные, здоровье хрупкое, как наст, от того над ней так трясутся. Кася это слышала от родителей, пока под дверью стояла.

— И в баню не ходите?

Возмущение сменилось ужасом. Аника-Вельгемина глазищи свои широко раскрыла, моргнула медленно. Бледные губы дрогнули.

— В бане страшно! Темно, жарко, душно!

Кася в этом страшного ничего не видела, но вспомнила вдруг рассказы про тех, кто по дурости заглянул в баню заполночь. И про пожары вспомнила, один она даже видела давно-давно в детстве: сгорела баня за три улицы от их дома, и хорошо, что осенью то случилось, а не