Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

— Вон, как Агнеша сейчас, — сказала Кася. — Не бойтесь, панна Аника-Вельгемина. Давайте, садитесь, вот так. Юбки под себя. Держитесь за них по бокам. Готовы?

— А точно надо? — спросила Аника-Вельгемина.

Кася чувствовала, что она замерла, даже дышала реже, будто одеревенела. Испугалась.

— Ну а как же? Спросит вас матушка ваша, все ли вы в Старореченске попробовали, а вы с горы не катались, — Кася приобняла ее за плечи. — Давайте, не бойтесь. Долго сидеть нельзя, простынете. Как внизу окажетесь — сразу в сторону, я за вами полечу. Готовы? — снова спросила она.

Аника-Вельгельмина, зажмурившись, кивнула. Кася осторожно толкнула ее в спину — и благородная панна полетела по ледяной полосе вниз.

Визжала она громко и радостно, Касю аж от городости распирало. И внизу, когда они встретились, Аника-Вельгемина смеялась и смеялась, не прекращая.

— Еще хотите? — поняла Кася. — Пойдемте! Можно еще разок!

Они скатились еще, а потом еще, пока снег не налип на юбки и не повис крошечными ледяными шариками. В последний раз катились вместе, взявшись за руки, и вместе же громко взвизгнули, вместе — сбили с ног кого-то, кто по дурости своей и неосмотрительности встал прямо у них на дороге.

Кася ударилась коленом, больно, конечно, но испугалась она не за себя и не за дурака этого, которого разглядеть не успела, а за Анику-Вельгемину. Хотя нет, наверное, все же за себя: вот поломается благородная панна, а кто по ушам получит? Касенька, кто же еще!

От боли в голове все затуманилось, в висках кровь застучала горячо, а когда туман этот схлынул, когда стала Кася снова слышать звуки и понимать человеческую речь, Аника-Вельгемина стояла уже на своих ногах, смеялась, наклонив голову и ладонью рот прикрыв, а рядом с ней Богдан стоял и помогал с юбок и шубки снег стряхивать.

Агнеша подала Касе руку:

— Больно? — спросила она сочувственно.

— Бо-ольно, — Кася медленно выдохнула — так боль отступала быстрее — и пощупала колено сквозь юбки. — Ничего, я сейчас!

Она встала, держась за Агнешину руку.

— Панна Катаржина, вы как? — Аника-Вельгемина подошла ближе.

Богдан — за ней, еще руки так сложил, будто панна благородная сейчас опять упадет, а он ее под локоток поймает!

— Все хорошо, панна Аника-Вельгемина! — Кася подняла взгляд и широко улыбнулась.

Колено все еще ныло. Кася отряхнулась, переступила с ноги на ногу. Агнеша стояла рядом, прежнее ехидство слетело с нее, как снег с ветки.

— Идти можешь?

— Да.

Они отошли подальше, чтобы другим не мешать.

Богдан тоже был весь в снегу. Стоял, ухмылялся, смотрел на Касю с прищуром. Опять мимо шел, девок услышал? Касе захотелось нахмуриться и отвернуться, чтобы этого прищура лихого не видеть, и шапку красную, и ухмылку косую.

— Убьешь меня однажды, госпожа Катаржина, — рассмеялся Богдан. — В могилу вгонишь.

— Сам дурак, — ответила Кася. — Видишь же, горка? Так чего сунулся?

— Так тебя шел ловить! — он развел руками. — На санях кататься с подружками.

Кася вспыхнула.

— А ты что, извозчиком заделался?

— А вот да! Подзаработать решил. Но с вас денег не возьму, — Богдан улыбнулся шире.

— С чего бы это?

Богдан как бы случайно дотронулся до своей брови.

Сейчас как пошутит про невесту… Кася сощурилась.

— За глаза красивые, — сказал он с ленивой наглостью. — И за смех звонкий. Вот хочу — и все!

— Ты чего, Кася? — шепнула Агнеша на ухо. — Кататься зовут, а не идешь.

— Я в открытых санях никогда не ездила, — призналась Аника-Вельгемина, ставшая вдруг какой-то робкой.

Конечно, у нее же каретка эта, крытая, трясущаяся, как хлипкий мосток. В таких только в грязи вязнуть.

— Вот и покатаетесь, панна Аника! Повезу быстро, но осторожно!

— А по мосту проедем?

— А до поля? Может, ну его — и кружочек там, вокруг леса?

— Панна Аника, наверное, наш лес только из окна своей каретки и видела!

— Да видела я леса! И разные!

— Такого — нет!

Они переговаривались, почти переругивались, как воробушки у лужи или цыплята, лезущие друг другу на голову, беззлобно, просто потому что могли. А Кася стояла посреди этой суеты, голова кружилась от звуков, от холода звенело в ушах — платок сбился, хорошо, что вообще не слетел. И мысли сбились тоже.

Прихрамывая, опираясь на руку Агнеши, Кася все же пошла кататься.

Богдан не стал врать, что сани делал его отец или что все это принадлежит ему. Сани были чужие — скупого, вредного Генрика Щена. Щен этот овдовел, когда Кася еще не родилась, детей прижить не успел: жена его, Злата, умерла через год после свадьбы. Провалилась под лед, вытащить вытащили, но воды она наглоталась, вот холод ее изнутри и выел всю. Жил с тех пор Генрик Щен один, нрав его испортился, а в доме завелись вещи: много-много вещей, поломанных и целых, нужных и ненужных. Поломанные Генрик чинил, но не продавал, а оставлял у себя. Стояли у него во дворе и сани, и плуг, и бочки, и качеля детская, лежали хомуты с облупившейся краской, даже старая лодка перевернутая была. Кто был у него в доме, говорил, что от вещей там нет продыху: стоят вдоль стен, одна на другой, и старые прялки, и сундуки, и ведра какие-то, а между ними — узкие тропки, чтобы ходить можно было, от печи до стола, от стола до лестницы на полати.

По весне Генрик сидел, щурился на солнце и чинил сети рыбакам за гроши или еще что делал, но как бы ни был он беден — ни одну из своих вещей не продавал.

— Я Щену крышу чинил осенью, — сказал Богдан, помогая панне Анике-Вельгемине залезть в сани. — Он ногу подвернул, сам не залез бы. Вот тогда и договорились, что он мне — сани, а я лошадь найду и подзаработаю на гуляниях.

Агнеше он тоже помог, и Василинке. Касе — улыбнулся и только руку протянул, но Кася сама залезла — нечего тут.

— А лошадь чья? — спросила Агнеша.

— Петры, — бросил Богдан, садясь на козлы. — С миру по нитке — девкам развлеченье. Пошла!

Сани дернулись, Василинка засмеялась, запрокинув голову. Когда они выехали из города в поле, Аника-Вельгемина широко распахнула глаза и приоткрыла рот. Бледные щеки ее зарумянились от мороза и от восторга. И когда Богдан обернулся и спросил, нравится ли панне Анике кататься, благородная панна совершенно неблагородно выпалила:

— Да! Да! Очень нравится!

Няньки ее на это зашикали бы, подумала Кася, заворчали, как потревоженные шумом старые собаки, дремлющие у порога. Но няньки остались в гостях у Софьи, пьют, небось, чай