Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

— Устала, — сказала Кася.

— Так иди, отдыхай, — Софья склонилась над нитками.

Заметила она, что у дочери злые слезы по щекам потекли? Или не заметила? Или просто сделала вид?

— Только умойся! — чуть громче сказала Софья, когда Кася уже на пороге стояла.

Значит, заметила.

* * *

Уснуть Кася долго не могла, ворочалась со злости, в голове мысли метались, царапались, как загнанные в угол крысы. Мила подняла голову от подушки и сонно спросила:

— Ты чего пыхтишь?

— Ничего! — огрызнулась Кася и отвернулась от сестры.

Темнота вокруг была теплой, знакомой. В ней как под одеялом — сразу спокойно становилось. Становилось, а сейчас не стало. Кася откинулась на подушках и открыла глаза в густую-густую темноту.

Вот уедет Маржана, и станет в их спаленке на одно дыхание меньше.

А потом и Мила переедет в другую совсем темноту.

И останется Кася одна, не надолго, конечно, но будет лежать вот так, слушать, как ветер за ставнями воет, как скрипит и шуршит старый их дом.

— Мила?

Сестра не отозвалась.

Может, спала уже, а, может, притворялась, что спит.

Обиделась за то, что никто не принес ей ни хвороста, ни кусок сладкого пирога, и кататься поехали без нее, и Кася еще ворочается рядом, мешает. Мила вообще становилась вредной, когда ей что-то не нравилось, но отходила от обиды тоже быстро.

Кася вспомнила, как в прошлом году на Святках Мила ходила с ряжеными, пугала народ и пела похабные песни. Сестра тогда переоделась в старую шубу, вывернув ее наизнанку, чтобы были видны облысевшие лисьи шкурки. Другие ряженые ходили в деревянных личинах, а Мила такую не нашла и вместо того размалевалась углем и свекольным соком так, что страшно было на нее смотреть, пока не умылась — родной отец едва признал. Томаш ругался, конечно, но не на само ряженье — на то, что Мила не сказалась, сбежала из дома тайком под вечер, и в этом году никуда не пустил.

— Мила, ты спишь? — Кася повернулась к сестре и тронула ее за плечо.

Мила зашевелилась, дернулась, отодвинулась подальше.

— Сплю, отстань.

— Мила, а ты как прошлой зимой щеки красила, чтобы красные были?

— Свеклой. И у матушки стащила притирания.

— А лицо как выбелила?

— Мукой, — Мила снова зашевелилась — повернулась к Касе, схватила ее за руку. — Только она осыпается быстро, вся в ней будешь. А тебе-то что? Чего вспомнила среди ночи?

Она ворчала.

— Да так… — пробормотала Кася.

— Еще клюквенным соком можно, — ответила Мила сонно. — А брови углем рисовала. Спи давай.

Кася немного еще поворочалась и заснула.

Днем Аника-Вельгемина пришла, как ни в чем не бывало, и няньки пришли с ней. Заявились втроем после обеда, у панны лицо было такое блаженное, такое довольное, что тошно становилось. Кася помогала Ясне и домовым прислужницам собирать со стола посуду. Смотреть, как за крепость бьются, она не пошла, хотя никто не запрещал. Виноватилась, значит, как Ясна сказала. Сама себя наказывала.

Аника-Вельгемина была одета, как вчера, в Касино платье. Только волосы причесала не так.

— Панна Катаржина, я иду с вами сегодня… вечерять, — слово это она произнесла осторожно, будто пробовала, как звучит — Кася так же ночью про себя повторяла этот “маскерад”, примерялась к нему.

— Как здорово, — сказала Кася так, что любой бы понял: ей не кажется, что это здорово.

Но Аника-Вельгемина не поняла. Она улыбнулась лучисто и попросила:

— А вы меня заплетете, как надо? Как тут принято у девушек? И расскажете все? — и добавила, подойдя ближе, на ухо Касе: — Я без нянек буду. Уговорила их с трудом. Ну пожалуйста, панна Катаржина! Возьмите меня с собой!

— А если меня не отпустят, панна Аника-Вельгемина? — спросила Кася строго. — Может, меня наказали за то, что вчера с вами на санях каталась, не сказавшись?

— Ах, — панна махнула ручкой. — Я велю вашей матушке вас отпустить!

Кася бросила взгляд на нянек, которые мялись у порога столовой, две старые курицы.

— Ясна! — крикнула она. — Надо бы чаю гостям сообразить! Садитесь, пани, садитесь! Что вы встали?

* * *

Из Аники-Вельгемины вышла красавица, каких поискать! Кася собой была довольна, постаралась она хорошо. И косу заплела ровную, гладкую, и брови паннины, белесые, сурьмой зачернила, и муки на белила не пожалела — и даже свеклу нашла, чтобы румянец на бледных щеках нарисовать.

— Что вы делаете, панна Катаржина? — спросила Аника-Вельгемина, пока Кася, сосредоточенно поджав губы, прикладывала свеклу к ее щекам.

— Красоту навожу.

— А разве так принято?

— У нас принято, чтобы девица была черноброва и румяна. Вон, как я, — соврала Кася.

— Но панна Василинка же светленькая…

— Василинка не панна, — поправила ее Кася. — И вы ее видели, когда мы гуляли. А сейчас вы вечерять идете.

Солнечный свет за окном стал уже закатным, красноватым, огненным. В полутьме они с Аникой-Вельгеминой спустятся вниз, в полутьме дойдут до дома, где сегодня собирались молодые, завернутся в платки — главное, всю красоту не смазать! — никто, кому не надо, не заметит. Главное, чтобы матушка не зашла сейчас и не увидела, или няньки благородной панны нос не сунули.

— У моей матушки тоже есть краски и притирания, — сказала Аника-Вельгемина. — Порошки всякие и толченые драгоценные камни. Но мне нельзя ими пользоваться, пока замуж не выйду. Даже трогать нельзя!

И правильно, подумала Кася.

У Софьи тоже были баночки всякие и коробочки с румянами, но та, пусть и не запрещала дочерям совать в них носы, красоту наводила редко.

— У нас люди простые, панна Аника-Вельгемина, — ответила Кася. — Уголь да свекла, если сурьма есть — считайте, повезло.

Когда Аника-Вельгемина окажется в избе, среди других девушек и парней, она, конечно, поймет, что Кася ее обманула. А Кася что? Кася скажет, что благородная панна сама ее попросила сделать из нее раскрасавицу — вот она и сделала. Не Кася же виновата, что в Старореченске и правда ценят девиц румяных, дородных, чтобы кровь с молоком и брови густые?

Выглядела Аника-Вельгемина смешно, а Кася взяла — и повязала ей на голову свой алый платок, он яркий — не жалко для такого дела!

Они тихонько выскользнули из дома, не попавшись ни Софье, ни Ясне, ни Миле, ни нянюшкам, ни кому-то еще из взрослых. Кася только крикнула в столовую, что они уходят, и, схватив Анику-Вельгемину за руку, утащила ее на улицу. Сумерки сгустились, снег под ногами поскрипывал, небо было ясным, месяц остророгий на нем висел и было видно, как дым из печных труб вверх поднимается.

Весна вроде близко, а морозец кусается.