Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Рассказы бабушки были страшными, рассказ Агнеши — грустным каким-то: не про русалку, а про несчастную любовь она рассказывала.

Трава уже вымокла вечерней росой и темно стало — а Агнеша все болтала, и болтала, и держала Касю за руку, и пальцы у нее были холоднючие, будто бы сама Агнеша стала русалкой. Мертвечихой то есть, утопленницей. Как та, которая за рекой пела.

— И вот она поехала в Торжок, а там ее любимый, вернулся из похода и женился на богатой купчихе. И стало ей так горько от того, что она ему отдала и сердце свое, и душу, и невинность, что прыгнула она в воду там, где они встречались тайно, и утонула. Матушка ее вернуть пыталась, но не удержала — и сама умерла. Ты знала, наверное. Тетушка Верна была такая. Добрая очень.

Кася кивнула, хотя в темноте не видно было кивка, а она сама такую тетушку не помнила. Горюющую старую вдову, у которой одна дочь осталась — и та утонула однажды летом, не потому что хотела — а потому что неосторожно решила ночью в омут полезть, — вот ее помнила, но кое-как. Вроде как вдова та и правда умерла, тихо, как жила, и в ее домик въехала новая семья. Чужаки, как Петра или Оксана с Яном.

— Если бы меня любимый так предал, я бы не стала топиться, — вздохнула Агнеша. — Но плакала бы очень.

— А я бы стала нечистью и ходила бы к нему по ночам.

— Кася!

— Что? — Кася фыркнула. — Нет, я бы никого так не полюбила, чтобы из-за него так убиваться.

Агнеша снова вздохнула, тяжело. Плакать, что ли, опять надумала?

— Вот полюбишь, Кася, тогда и поймешь, — сказала она срывающимся голосом.

— Ты на любимого загадала, что ли? — поняла вдруг Кася. — Ох, Агнеша…

Про любовь свою Агнеша ничего не говорила, но, может, не говорила Касе, а Мила знала все? Потому и поссорились, что парня не поделили? Или Агнеша Миле доверилась, а та, по привычке своей, растрепала кому не следует?

— Агнеша… Агнешенька! — Кася обняла подругу за плечи. — Слушай. Может, можно как-то откупиться от этого гадания? Ну, ленточку там повязать, попросить, чтобы плохого не случилось?

— Что ты такое говоришь! — Агнеша почти зашипела на нее. — Так нельзя делать! Только хуже будет! — А потом смягчилась: — А вдруг правда? Оставлю бусы, все равно старые, пусть русалка играет, а мне удача будет!

Агнеша пошарила руками по шее и ойкнула:

— Вот я растяпа… — пробормотала она. — Торопилась с тобой сегодня и бусики забыла.

— Не беда! — Кася потянулась к своему вороту. — Оставим мои. Русалке, наверное, разницы никакой? Я как бы за тебя отдам.

Не то чтобы она в русалку поверила, нет. А вот чтобы Агнеша больше не плакала —

этого хотелось. Может, думала Кася, смягчится она и на обратном пути все расскажет, и про любовь, и про ссору с Милой.

Бусы были дешевые, но любимые, Томаш привез их Касе, когда той исполнилось двенадцать — едва ли не первое ее взрослое украшение, от того дорогое сердцу. Красные камешки, маленькие, не бусины — а крошка, оставшаяся, пока делали что-то большое, были нанизаны на прочную нитку. Раньше Кася могла обернуть их вокруг шеи трижды, сейчас — только два раза.

— Вот, держи, — она сложила прохладные бусы в ладонь Агнеши. Острые краешки покалывали кожу. — Оставь своей русалке — и пойдем!

* * *

Летние дни становились длиннее и жарче. Пошли грозы, что ни день — то грохотало вдалеке, на краю неба собирались темные тучи, доходили до Старореченска — и становилось посреди дня темно, как в сумерках. Ясна во время грозы сидела на лавке, испуганная, как дитя, и молилась, осеняя себя святым знамением.

Кася гроз не боялась, хотя знала, что молния может попасть в человека и убить его сразу. Отец рассказывал о таком: он видел мужика, который после молнии выжил, но небесный огонь оставил на его теле странный, жуткий даже след, переплетение красноватых линий, похожих на корни, проросшие под кожей.

Было дело — загулялась Кася, заговорилась с Богданом у реки. Богдан вызвался провожать ее до дома, а провожания такие — разговоришься и не заметишь, как свернешь не на ту улицу, а потом еще не на ту улицу, а потом вообще выйдешь куда-нибудь не туда, просто посмотреть, как течет красавица-река. На кувшинки полюбуешься, свежестью надышишься, не наговоришься — и вот вы уже бежите под дождем до дома. А капли падают — крупные, лупят по плечам, по макушке больно попадают, кажется даже, что не дождь это, а градины.

Софья посмотрела на Касю, веселую, вымокшую до нитки. Посмотрела на Богдана, такого же мокрого, тоже веселого, покачала головой и отправила дочь переодеваться, а Богдану велела у печи посидеть, просохнуть, как следует, и только потом домой идти.

* * *

Вечером Софья позвала Касю к себе. Ставни были открыты, кружевная занавесь покачивалась на ветру. С улицы тянуло свежестью после грозы, летними запахами и слышно было, как в садике у дома заливаются соловьи. Вечерняя заря растеклась на половину неба алыми отсветами, огнем горели облака — середина лета.

Матушка сидела у зеркала, расчесывала волосы. В горнице пахло маслом, которым она брызнула на щетку — травяной, горьковатый запах. От него волосы гуще росли, были крепкими, но пользовалась им Софья только летом, чтобы по холоду не мыть голову слишком часто. Среди темных прядей поблескивали тонкие-тонкие нити седины. В полумраке их было бы не разглядеть, если бы не серебристый отблеск.

Кася поставила свечу на стол.

— Матушка?

— Садись, Катаржина, — велела Софья.

Она отложила щетку в сторону и стала заплетать косы, обернула их вокруг головы, заткнула концы друг за друга и повязала сверху платок. И только потом обернулась к дочери.

На плечах Софьи была легкая накидка.

— Катаржина, — сказала матушка. — Давно ли вы с Богданом вот так гуляете?

— Мы не гуляем! — Кася почувствовала, как краснеет, и замотала головой. — Мы случайно встретились.

Софья отстранилась. Казалось, она смотрит на Касю чуточку сверху, как бы с прищуром, будто изучает ее, проверяет своим острым мудрым взором, не врет ли младшая дочь.

Кася не врала. Вот совсем не врала, только чуточку душою кривила.

Они и правда не гуляли с Богданом — в том смысле, в котором обычно девицы с парнями начинают гулять. Не