Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Земля под ногами проседала, пахло влагой и зеленью. День клонился уже к вечеру, солнце золотило мир, безмятежно плыли по небу облачка. Было так тихо, что можно было услышать, как шелестят на ветру высокие травы, будто шепчутся между собой.

Кася шла за Агнешей и старалась не отставать.

Три дня назад они ходили сюда вчетвером, заплетали березовые веточки в косы и венки, Мила еще и ленту свою в них вплела, вон, синеет среди зеленых листьев и белых стволов. А потом что-то раскололось: Мила с Агнешей поспорили, вспылили по пустяку — и перестали разговаривать.

Кася пыталась их примирить, уговаривала, но без толку, сама от сестры получила — злые слова, сказанные в сердцах, все еще ранили чуть ли не до слез.

— Оставь их, — сказала Маржана, а мать кивнула:

— Как поссорились — так и помирятся, в первый раз, что ли, молчат друг на друга?

Вот так, казалось Касе, в первый. Чтобы наутро не помирились — в первый. И чтобы Мила заплаканная ходила — тоже в первый.

Кася смотрела на березовый веночек, который сама заплетала, держала в руках упругие темные ветки, на которых распустились нежные листья — ни один не завял! — вдыхала свежий вечерний воздух и думала о том, что ждет ее впереди что-то доброе, а радости от того на сердце — нет.

Венок Милы тоже не завял, не расплелся, так и висел кругом из гибких ветвей. И лента, повязанная рядом, казалась новехонькой.

Небо зарумянилось закатом, над лесом поднялся месяц, тусклый еще, похожий на серую косточку. Сумерки сгустились, и идущая от реки прохлада пробралась под платье.

— Пойдем уже домой, — сказала Кася Агнеше.

Та не отозвалась.

В полумраке белые березовые стволы и Агнешина рубаха почти светились.

— Ну ты чего? — спросила Кася, подходя ближе. — Оглохла, что ли?

Агнеша обернулась и шикнула на нее.

— Тихо! Не слышишь разве?

Кася прислушалась.

Шумел ветер, мягко ворковала река, шелестели березы вокруг, в воде что-то плескалось — рыба, наверное, но ни пения лягушек, ни утиного кряканья, ни даже кукушки не было слышно. Тихое такое, нежное предвечерье. Кася вслушивалась в эту тишину, потому что Агнеша стояла рядом, напряженная, как оттянутая в сторону ветка.

— Поет…

И правда — где-то вдалеке послышалась будто бы песня, тихая, печальная такая. Слов было не разобрать, но девичий голос то приближался, то удалялся, как ветер его сносил в сторону.

Агнеша схватила Касю за руку, сжала запястье так крепко, что больно стало. Она смотрела вперед, закусывая губы, выискивая того, кто ходил за рекой в этот сумеречный час, и казалась то ли напуганной, то ли просто встревоженной.

— Агнеша, — сказала Кася ласково. — Пойдем.

Ей самой стало тревожно. И потому что сумерки все густели. И потому что голос этот за рекой так и манил за собой — прислушайся, подойди ближе, может, разберешь, о чем песня! И потому что поднимался над полями туман, полз вдоль берега, и месяц в небе стал ярче, блестел серебром.

И потому что Агнеша, бойкая Агнеша, которая была Касе как еще одна старшая сестра, стояла вот так, держалась за Касину руку, а рядом с ними свисала грустно березовая ветка с высохшими, пожухлыми, мертвыми листьями.

Иссохся Агнешин венок, расплелся и облетел. Плохая примета.

— Агнеша, — сказала Кася еще раз, и та, наконец, обернулась.

В сумерках не было видно ни покрасневшего носа, ни мокрых от слез щек, но Кася поняла, что подруга плачет.

— Ох…

Она обняла Агнешу, не зная, что сказать, и почувствовала, как сквозь ткань на плечо льются горячие слезы.

Вот Маржана бы нашла слова, может быть, злые и острые, такие, которые все по местам тут же ставят, возвращают тебя к самому себе. Спросила бы строго, мол, неужели веришь в эти глупости, взрослая девка? А Мила бы пошутила, осмеяла бы глупое гадание, от которого никакого толка, одно расстройство. Было бы от того легко на душе.

А Кася стояла, как язык проглотила, и только гладила Агнешу по голове. Поди скажи, что глупости это, когда сама зимой гадала — и выбила себе жениха, а жених тот привязался и ходит за ней, к Томашу вон устроился помощником, глаза мозолит, улыбается, и у самой Каси сердце замирает и хочется в ответ улыбнуться? Глупости — не глупости, а вон, считай, сбылось. И покривишь сердцем, если сейчас скажешь, что чепуха все это.

— Ничего, ничего, — сказала Агнеша таким голосом, будто пыталась слезы свои проглотить и больше никогда-никогда не плакать. И повторила то, о чем Кася думала, будто бы мысль услышала: — Глупости все это.

Кася согласилась. Ворот рубахи, намокший от слез, холодил кожу.

— Давай посидим тут, — сказала она. — Послушаем, кто там поет.

— Так то русалка, — сказала Агнеша и вытерла ладонью слезы со щек. — Им сейчас самое время гулять.

— Русалка? — переспросила Кася.

Она удивилась, правда, не самой русалке, а тому, как легко Агнеша это сказала: смотри, мол, за рекой ходит нечисть, поет грустно, на глаза не показывается.

— Ты что же, не знаешь? — Агнеша оживилась, и теперь в ее голосе звучала хитринка. Та, с которой она подбивала подруг на шалости. — Лет семь уже тут бродит.

Семь лет назад Кася была маленькой девочкой, а бабушка Богуслава — уже старухой, но крепкой и еще не слепой. Кася любила сидеть рядом с ней на лавке и про русалок тоже слышала. Про девушек, утопившихся от несчастной любви или от большого горя, от страха, что остались они одни на целом свете, от беды, которую сердце не смогло вынести. И о тех, которых мать прокляла — выставила за дверь, сказала: “чтоб черти тебя забрали!” — и черти забрали. О детоубийцах еще и о прочих грешницах. Что просыпаются они все в начале лета и ходят между людьми, сами людьми прикидываются, а как посмотришь на них искоса — так волосы все в тине и у некоторых спины нет.

Но лучше не смотреть, чтобы они не поняли и не обозлились. Нежить, говорила бабушка Богуслава, бывает, к людям тянется не со зла, а потому что холодно им там, одиноко. Вот и выходят русалки с живыми девушками танцевать, рядом с ними сами живыми себя чувствуют.

И от того, что одиноко им в этом посмертии, от того, что не отжили они свое, не нагулялись, не наплясались, любили русалки и музыку, и наряды иногда воровали. Могли еще выпросить