Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

А идти было долго, за старую стену, почти до Богданова дома.

Кася несла с собой ягодные пироги, сама готовила, другие тоже что-то принесут. Про это она Анике-Вельгемине тоже рассказала: мол, приходят девушки и хвастаются, из кого хозяйка лучшая. Кто прядет, кто вышивает искусно, Кася вот — готовит хорошо.

— А вы что умеете, благородная панна?

Благородная панна не ответила сразу, Касе показалось, что ее молчаливое сопение рядом было расстроенным.

Может, она ничего толком и не умела, кроме как книжки читать и няньками командовать?

— Вышиваю я бестолково, — призналась Аника-Вельгемина. — Матушка мною недовольна. Прясть меня не учили. И пироги не пекла никогда.

— Так чем же вы мужа порадуете?

— Я знаю три языка, обучена счету и… И еще… — слышалась в голосе благородной панны девичья обида, уязвленная гордость. — И пою красиво, вот!

Она остановилась посередине улицы, откашлялась и вдруг запела.

Язык Касе был незнаком, резкий, отрывистый, он звучал грубовато, но голос Аники-Вельгемины, звонкий такой, с переливами, тоненький, ломающийся там, где панну, видимо, захватывали чувства, эту грубость сглаживал.

Пела она негромко, выразительно, и Касе, любившей песни, стало вдруг стыдно за свою злую шутку.

— Вы что же, девки, посреди улицы орете? — грубоватый голос из темноты заставил Касю вздрогнуть.

Аника-Вельгемина резко замолчала и закрыла рот ладонями.

Два стражника подошли ближе, молодые — чуть старше Богдана, один держал в руках светильник. Лица у них были веселые.

— Да оставь их, Саший, — сказал тот, который был со светильником. — Перепутали Масленицу с Колядками, наверное.

— Это я похвастаться решила, — сказала Аника-Вельгемина, вернув себе и гордо задранный нос, и голос этот, не то капризный, не то начальственный. — Прошу нас простить.

— Да что вас прощать, — отмахнулся Саший. — Хорошо поешь, девица, хоть и не по-нашему.

— Даже собаки не воют, — добавил второй.

Они рассмеялись, и Аника-Вельгемина хмыкнула.

Кася почувствовал, как щеки жаром обдало.

— Пойдемте, благородная панна Аника-Вельгемина, — сказала она так же, как сама панна говорила. — Нас ждут.

— Ах, так это панна Аника и есть? — приглушенно сказал Саший. — Не узнали…

— Это вы нас извините, панна… А что это у вас с лицом?

Панна пискнула что-то про то, что извиняет, а Кася уже тянула ее дальше, к избе, где их ждали. Не хватало еще, чтобы ее шутка раньше времени обнаружилась.

В избе давно уже все собрались, вкусно пахло и шли веселые разговоры. Пока были только девушки: расселись по лавкам, кто с прялками, кто с шитьем, кто просто так, смеялись, перешептывались. Хозяйка, вдова Мартинка, та самая, с вкусным хворостом, ходила довольная. Ей, небось, говорливое девичье общество, сплетни и песни, угощение и деньги, которые заплатят за этот вечер, душу грели.

Горели лампадки и лучины, от печи шло тепло, полумрак поедал краски, не разберешь черты лица, пока не окажешься рядом. Агнеши не было, но Василинка вскочила, стоило Касе с Аникой-Вельгеминой зайти.

— Шубу сюда вот кладите, панна Аника, — защебетала она, помогая той раздеться. — И платок снимайте, тут жарко, вспреете.

Кася раздевалась сама. И правда, жарко в избе. После мороза-то хорошо, быстрее согреются, но потом можно и вспотеть.

Василинке, видать, не до того было, чтобы лицо гостьи рассматривать. Она схватила Анику-Вельгельмину под руку, оттерла от нее Касю, и потащила туда, где девушки сидели у стола и что-то рассматривали. Нашла себе подружку, конечно! В этом вся Василинка — дружит с теми, с кем выгодно. Потому Кася ее и не любила, а Мила так вообще — глаза однажды чуть не выцарапала. Терпела, только потому что Агнеша Василинку жалела.

— Там Еленка книжицу принесла. С картинками. Смешная очень! — тараторила Василинка.

Кася поставила корзину на стол.

— Я еды принесла, — шепнула она хозяйке.

Та кивнула:

— Ставь сюда.

— Ох, панна Аника, а что у вас с бровями? — голос Василинки задрожал от удивления.

Аника-Вельгемина что-то ответила, Кася еле услышала. Сказала вроде, что так красивее.

— Ах, красивее? — спросила другая девушка с ехидством. — Это у вас так принято, панна Аника?

— Да хорошо ей, вы чего! — встряла третья — и тоже ехидно так, с подковыркой. — Сразу видно, что брови есть!

Кася скромно потупила взгляд и, когда пришла Агнеша, села к ней поближе.

Ждала ли она Богдана? Кася не знала. Наверное, хотелось, чтобы он пришел — и увидел Анику-Вельгемину с черными бровями, растерянную и от того опять высокомерную, а рядом — красивую веселую Касеньку. Но Богдан не пришел — и хорошо, потому что Аника-Вельгемина пела, а потом пела еще, на разных языках, и рассказывала девушкам, о чем эти песни, а девушки слушали — и забыли уже про дурацкие брови. Когда черная краска, размокнув от пота, потекла вниз по лицу благородной панны, уродуя его грязными разводами, одна из тех, кто ехидничал, протянула Анике-Вельгемине влажную тряпицу.

— Вот, Миночка, возьми, соловушка. Или, может, пойдем, помогу умыться?

И Кася, сама того не ожидая, расплакалась.

* * *

Веселая неделя Масленицы пролетела быстро, глазом не успели моргнуть. Спалили чучела Царя и Царицы, снежная крепость, битву за которую Кася так и не посмотрела, осталась стоять, полуразрушенная. Скоро начнет припекать солнышко — и растают башенки, заледенелые стены, стекут грязной водицей вниз с холма.

Начинался Великий пост, а с ним начиналась весна.

Это было строгое время, время созерцания и тишины. Кася по-своему любила его. Не так, конечно, как любила веселые морозные святки, или жаркие дни середины лета, или раннюю осень, когда еще тепло, но мир вокруг ярок и щедр. Великий пост начинался с последних морозов, с обманчиво-теплого солнца, с простора и пустоты.

Он начинался с ночной службы, на которую Кася пошла, кутаясь в алый платок, и в которую простояла в уголке, пытаясь найти в своем сердце покаяние.

Она слушала пение хора, а думала только о том, как пела Аника-Вельгемина. Она стояла со свечой, а думала только о том, как Анике-Вельгемине помогли умыться и свели все в шутку. И Аника-Вельгемина не сказала ничего, не нажаловалась ни девушкам, ни нянькам своим, ни Касиной матушке.

Внутри Каси совестливость, подпитанная словами священника о прощении и покаянии, грызлась со злостью и обидой.

Вот она, битва тьмы и света за человеческую душу, подумала Кася, и когда отец Павел призвал покаяться тех, кто обманывал и лгал, кто желал зла ближнему своему, она осенила себя святым знамением, поклонилась и подхватила слова молитвы.

Легче не стало, Кася снова беспокойно спала, даже проснулась вся в слезах от видения, которое не помнила. Мила тормошила