Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Богдан рассмеялся и сани понеслись еще быстрее. Весело звенели бубенцы, Агнеша затянула песню о дороге, а Василинка похватила на припеве.

Кася молчала.

Старореченск остался справа, река тоже. Вокруг были белые-белые поля, невысокие холмики, неглубокие овражки, лес вдалеке — темный, в синеватой будто бы дымке, и небо — ясное, с пушистыми облачками. Солнце уползло за зенит, свет был уже весенний. Кася, запрокинув голову, смотрела, как в вышине движутся черные точки — птицы, но какие — отсюда не разглядеть.

Снова потянуло тоской, той, которая накатывала на Касю, когда перед ней открывался этот вид на поля и дорогу к лесу. Пройдет месяц, второй — сойдет снег, будет все черно от грязи, а потом зазеленеет, и лес приоденется, зашелестит листьями. Уедет Аника-Вельгемина к себе, в каменный большой город, будет сидеть за высокими стенами, слушать про разбойников и волков байки, дразнить своих нянек. Но до того — о, до того Аника-Вельгемина посмотрит и Торжок и Белоград, и, может быть, попадет с отцом еще куда, дальше, к Альдоге или южнее, в Залесские земли, в соседнюю страну, где правит строгая, мудрая царица, у которой полны сундуки платьев, расшитых самоцветами… Отец везде был, рассказывал иногда, как люди живут, а Кася слушала и слушала, слушала и слушала, и грезила, что вот однажды… Когда-нибудь… Сядет она в сани рядом с отцом и уедет далеко-далеко, посмотрит свет.

Но нет, это Аника-Вельгемина уедет, а Кася так и останется в Старореченске. До Торжка доедет к осени, как Маржану замуж отдадут, а в Белоград если и попадет — то когда сама станет чьей-то женой, если муж тот будет откуда-то из Белограда.

Кася бросила взгляд на спину Богдана — и вздохнула.

Они проехали через лесок, осинки да рябинки, березы и ольха, все голое стоит, ни снега на ветвях уже, ни листьев — еще. Заехали на старую мельницу — Аника-Вельгемина радостно захлопала в ладоши, а потом слушала с неподдельным ужасом страшную историю про чертей, которую рассказала ей Агнеша. И отправились дальше, к реке, вдоль нее — уже к городу, а там ждали их на площади и напуганные няньки, и строгая Софья, и городской смотрящий.

Богдан широко улыбался, как ни в чем не бывало, и помогал Анике-Вельгемине выбраться из саней. Панна сияла от радости, от быстрого катания блестели ее глаза. Агнеша и Василинка резво куда-то сбежали, хихикая. Няньки смотрели на Касю по-змеиному.

Уволокла деточку, украла!

— Катаржина, — строго сказала Софья. — Ну хоть бы сказала кому… Здравствуй, Богдан.

Голос ее будто бы смягчился.

— И вам добра, госпожа Софья, — Богдан поклонился. — Вы простите, это я не додумался, хотел панне показать, как у нас красиво. Понравилось ли вам, панна Аника?

И он посмотрел на гостью так ласково, что у Каси вдруг щеки от гнева вспыхнули и сердце заколотилось.

* * *

Матушка не ругалась и не ворчала, куда страшнее было то, что она и вправду за Касю волновалась, и за Анику-Вельгемину тоже. Кася весь вечер вилась вокруг Софьи ласковой кошкой, сама принесла в горницу медовый взвар, сама вызвалась расплетать нитки.

— Ох, горе ты мое, — вздохнула Софья и обняла дочь.

Другая бы мать злилась и губы поджимала, была бы холодна, а Софья нет, не так делала. Но она иначе поступала — и от того стыдом прошибало с головы до ног.

— Катаржина, — сказала Софья строго. — Я понимаю, что все, что ты сделала, ты сделала из самых добрых побуждений.

Кася закивала.

Матушка села рядом и тоже стала расплетать нитки.

Шелка цветного у нее было много, Софья вышивала лики святых — для храмов, а для себя и дочерей расшивала платки и ленты. Сейчас, перед весной, нужно было нитки перебрать, понять, что докупить, когда батюшка поедет в Торжок или если вдруг придут в Старореченск другие купцы, торгующие женскими вещицами.

Алого шелка было много, белый почти закончился — ушел на венчик для Маржанки, и синих осталось совсем чуть-чуть.

— Но вот представь, Касенька, а если бы сани перевернулись? — вкрадчиво сказала матушка.

— Так Богдан осторожно…

— А лихие люди бы вам встретились?

— А откуда лихие люди рядом с городом?

— Бражка, горе мое, из самого доброго человека лиходея сделает, если кровь разгорячит.

— Так мы же не одни…

— А если их много? А если бы лошадь понесла?

— Так она же спокойная совсем!

— Кася!

— Что? — Кася подняла на матушку взгляд.

Щеки горели, конечно, и стыдно было — и за то, что не подумала, не сказала, куда они поехали и с кем, и за эти пререкания — тоже.

— Касенька, — голос Софьи смягчился. — Богдан хороший парень, и лихих людей в округе нет. Но…

Она замолчала, подбирая слова.

— Ты же меня легко отпускаешь и на мельницу, и в лес, — сказала Кася. — И с девочками за реку пускала, когда я маленькая была.

— Да, — кивнула Софья. — Ты у меня умница.

— Значит, это потому что Аника-Вельгемина? — поняла Кася.

— Потому что Аника-Вельгемина, Кася. Потому что случится с нею что-то — и всем будет плохо.

Кася, может, и понимала это, но хотелось надуться и бурчать что-то обидное. Мол, носятся с этой панной, как с пасхальным яйцом, как с золотым образком: все ей покажи, все ей расскажи, туда ее своди, жалобы ее выслушай, руку протяни, а потом оказывается, что не так развлекала.

— Кася, — матушка подсела ближе. — Надо было просто сказать Миле, с кем и куда вы пошли. Ну, сбегала бы ты до лавки, подождали бы тебя сани.

— Конечно, — пробурчала Кася. — Подождали бы.

Клубочек нитей попался с узелками. Нужно было взять иглу и узелки эти распутать, но у Каси и пальцы дрожали, и губы, и в носу хлюпало от обиды.

Подождали бы, конечно! Аника-Вельгемина первая побежала за Богданом, вся сияла и смеялась! Небось, задрала бы свой нос, зыркнула бы прозрачными глазищами, а потом бы еще с Василинкой шепталась… Или с Богданом. Вон, как смотрела на него, как руку подавала — и не скажешь, что вчера еще сквозь него смотрела.

Кася шмыгнула носом.

— Кася, — матушка снова строго посмотрела на нее. — Чего это ты сырость развела?

— Н-ничего.

Кася отложила в сторону работу — их всех учили, что нельзя ничего делать, если на душе тяжело или мысли мечутся, злые, как шершни. Ничего хорошего не выйдет, раз думаешь не о том, надо отдохнуть, дать мыслям успокоиться, а душе — утешиться. Иначе и нитки порвешь, и работу испортишь, и бусины рассыпешь по