Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

— Касенька, ну ты чего? Ты чего плачешь, родная?

И Кася рассказала сестрам все.

От этого будто тяжелый камень с души слетел. Ни Мила, ни Маржана слова плохого ей не сказали, только посмеялись над неудавшейся шуткой.

Мила сказала, что тоже так сделала бы, если бы ей навязали вредную, высокомерную подругу.

Маржана покачала головой.

— Я бы отцу рассказала, Кася, — сказала она тихо. — Он сильно ругать не будет, но пусть лучше знает. И тебе легче станет. Раз плачешь в ночи, значит, совесть заела…

— Да я не потому плачу! — возмутилась Кася.

— А почему?

Кася открыла рот, чтобы сказать, почему, но слов не нашла. Со всех сторон получалось, что она Анике-Вельгемине позавидовала и от того решила выставить ее дурнушкой глупенькой. Не делала же гостья Касе ничего плохого? Ну, понукала немного, ну, как избалованный ребенок себя вела, это да, Богдану улыбалась — но Кася и сама бы парню улыбнулась, если бы тот по-доброму ей помог или сделал что-хорошее.

Утром она долго не решалась пойти к отцу, собиралась, платок трижды перевязывала. Ясна даже ворчать начала и встала, чтобы помочь хозяйской дочке одеться, раз у та вдруг впала в младенческую беспомощность.

— Панна твоя вчера уехали, — сказала она, отряхивая на Касе платье. — Даже попрощаться не зашли.

— Может, случилось что?

— Может, и случилось! Да разве то повод на гостеприимство грубостью отвечать? Ты всю неделю с ней за ручку ходила, как с малой деткой, а мы тут этих сторожевых сук старых привечали и чаем поили. Ох, да бог им судья, Касенька, иди, куда собиралась.

— Я к батюшке! — крикнула Кася уже от порога.

В лавку то есть.

Раньше Томаш над лавкой жил, до женитьбы еще, как прочие торговцы. В Торжке многие так живут: внизу лавка ли, мастерская, а наверху — квартера, жилое, то есть. Но в Старореченске тесноту не любят, теснота для бедноты, потому Томаш, прежде, чем жениться, построил себе большой деревянный терем-дом. Как положено: со двором, амбарами, загоном для скота, теплый, просторный, на большую семью. В это дом ходили гости, друзья Томаша заглядывали и товарищи его по делам, просители, городской голова — тоже. А над лавкой Томаш хранил товары и бумаги, там иногда принимал тех, кого в дом, к семье, вести не хотел. И там же встречал работников.

Когда ссорился с Софьей, а такое случалось, пусть и редко — туда уходил спать.

Кася знала, что отец может быть и не один, готовилась ждать — поднялась по лестнице и села на лавку перед дверью. За дверью переговаривались, слов не различишь, но отцовский голос Кася узнала.

Внизу, в лавке, смеялись, хлопала то и дело входная дверь, впуская с улицы прохладу и запахи погожего дня. Сегодня потеплело, Кася пока шла — под ногами хлюпало даже, с крыш капель звонкая полилась.

Кася поправила платок и ослабила ворот — жарко сидеть.

У отца за дверью завозились, послышались шаги, стук, смех, дверь отворилась — и Кася увидела Богдана, веселого очень, сияющего почти.

— Ох, панна Катаржина! — радостно, с лукавой улыбкой сказал он и поклонился. — К батюшке пришли?

— Да, — выдохнула Кася, чувствуя, как ноги слабеют. — К батюшке.

— А я вот тоже к вашему батюшке, — Богдан рассмеялся. — Работничком устроился.

Они стояли, глядя друг на друга, пока Томаш сам не крикнул, мол, Кася, заходи. Стояли и молчали почему-то, и Касе казалось, что она сейчас снова расплачется от чего-то, что в груди вспыхнуло вдруг и разлилось по телу странной, тянущей тоской.

— Проходи, Кася, — Богдан подвинулся в сторону, пропуская ее.

Недостаточно далеко — Кася едва протиснулась, прошла близко-близко, плечом по его груди мазнула. А Богдан взял — и шепнул на ухо:

— Увидимся еще!

Глава четвертая: Русалка

Беру с берега песку, забываю всю тоску

I

Один парень на скрипке так хорошо играл, что повадилась ходить за ним русалка. Ходит и ходит, зла не делает, в ладоши хлопает, с другими девушками танцует. Сама — ну, девчонка как девчонка, только бледная очень и не смеется. А кто рядом с ней в хороводе стоял, те говорили, что руки у нее холодные, как у лягушки. Все лето ходила, а как листья попадали, пришла пора ей под воду. Тут и парень загрустил. Так загрустил, что скрипка расстроилась и жилы на ней разом все лопнули.

Прожил он осень в тоске, ходил к реке заполночь, на живых девиц даже не смотрел — говорил, смеются громко, невыносимо. А как пришла зима и река льдом покрылась, так он под лед и ушел, только шапка на берегу осталась лежать.

Отзвенела капель, отгремели поздние злые заморозки, исчез последний снег — долго он лежал по овражкам, ноздреватый, серый от грязи. С хрустом сошел лед, уплыл вниз по реке, а за ним прошел другой лед, ломаный, от которого вода казалась почти черной. Это растаяло море-озеро, лежащее к северо-западу от Старореченска. Прогрелась земля, напиталась весенними водами, зазеленели на ней стебли молодой травы. Потянулись из-под прелых листьев первоцветы, зашумели деревья, набухли на них почки, показались клейкие листики. Все, что было вот еще недавно таким пустым, таким прозрачным, хрупким, как ледок на лужах, как голый мокрый подлесок, все вдруг зацвело, запело, ожило, зашевелилось.

Маржана всю весну просидела за рукоделием, готовила себе приданое. Вышивала убор для иконки Святой Катерины, которую в руках понесет и увезет с собой в мужнин дом. Украшала платье, подбирала к нему ленты и бусины.

Василинка, узнав об этом, покривила губы и поудивлялась громко:

— Разве ж не может Томаш платье для старшей своей из Торжка привезти? Там мастерицы, говорят, хороши, волшебство творят!

Мила смерила ее недобрым взглядом, но промолчала от греха.

— Так Маржана сама хороша в рукоделии, — ответила Агнеша. — Иных мастериц перещеголяет. Что удивительного в том, что она сама хочет наряд себе справить?

Это было после Пасхи, мир тогда только-только начал робко зеленеть.

А сейчас, когда Кася с Агнешей шли к березовой роще, зелени было так много, что сердце сжималось. Трава рвалась ввысь, сочная, яркая, желтые звездочки цветов сияли в ней, шумела густая, недавно проклюнувшаяся листва. Деревья казались пушистыми, похожими на деток, которым по малолетству еще не стригли кудрей и не собирали их в косу или под платок.

Лениво текла здесь Лешачиха, кривая тихая река, высыхающая в жаркий год до ручья. Берега ее были высокими, заросли ольхой, осинками и шиповником, густым подлеском, пускающим в воду корни.