Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

возрастом портился даже быстрее, чем зрение, он же крестил всех трех дочерей Томаша. Софья порой пила с отцом Павлом чай. Вера ее бабушки, матери ее матери, знатной южанки, приехавшей за мужем глубоко на север, требовала личной исповеди, и пусть Софья принадлежала другой вере, поговорить со священником по душам помогало ей.

В Старореченске было несколько церквей, а в Торжке и того больше. Когда умер старый Василий, бедняцкий поп, как говорила про него Богуслава, вместо него приехал отец Федор. Вот они с отцом Павлом не сошлись никак.

Отец Федор был молод, худ, как жердь, с жидкой темной бороденкой. Жена его, Санна, похожила на святую с иконы, такая же строгая, бледная, с постным лицом великомученицы. Ходила она в строгом платье, с покрытой темным платком головой, молчала и не улыбалась. Но те, кто ходил в храм у окраины, поговаривали, что во время служения Санна на всех смотрит из угла так, что глаза едва не светятся, как у духа нечистого. Грехи ищет, наверное, высматривает, кто неправильно молится, неправильно себя святым знамением осеняет.

Санну не любили, отца Федора побаивались, но не уважали.

Когда на Купалу собралась молодежь гулять, были слышны недовольные шепотки. И у молодых, и у старых.

— А поп-то наш, гляди, смелый такой, вздумал музыку запрещать!

— Что, и к тебе ходил?

— Марику мою поймал на улице и давай ей говорить, что плясать у костра — грешно.

— А к девкам на улице приставать не грешно что ли?

— Марика очи опустила, говорит “да, отец Федор, буду плясать от костра подальше”, он и обиделся!

— На службе еще брехал, как пес, остановиться не мог…

— … все говорил, что от черта, тьфу, не к ночи…

— Не упомянут!

— От дурного духа все это, нельзя! В домового верить нельзя, в колдовство нельзя, обереги носить нельзя, праздники нельзя… и пляски!

— Что, и веселиться нельзя?

— Нельзя! Надо как его попадья ходить, будто кислого молока глотнула.

— Да ладно вам, сплетницы! Может, он добра желает?

— Боится, что парни сговорятся и побьют его за церковью. Чтобы не лез, куда не надо!

— Вот не думала я, а скажу: скучаю по старику отцу Василию! Золотой был мужик, хоть и вредный очень!

* * *

Томаш уехал по делам в Торжок, смотреть, как жених Маржаны дом обустроил. Маржана поехала с ним, Богдан — тоже. Отправились на возах, с лошадьми, не по реке. В Торжке шла летняя ярмарка, Софья попросила привезти ей бисер, Маржана знала, какой, а еще кружева и угощение. Мила бегала по дому и щебетала о новых лентах и ткани на теплое платье, а Кася вздыхала и не знала, что хочет.

В этом году Софья впервые разрешила ей пойти к купальным кострам за городом, и Кася надеялась, что встретится там с Богданом, а вон как вышло.

И не обидишься ни на кого. Толку обижаться?

А было все же обидно.

Кася все равно пошла, вместе с Милой и Агнешей. После обеда она возилась с венком, чтобы красиво было, вплетала в него и сныть, и ромашки, и васильки, и найденный мышиный горошек, даже из матушкиного садика с травами стащила пару веточек. И полынь нашла, так, на всякий случай.

Потому что полынь, рассказывала бабушка Богуслава, отгоняет любую нечисть.

День выдался знойным, суетным, полным тягучего ожидания. Шло все мирно, но будто бы не так. То ли отсутствие хозяина и старшей из сестер отдавалось в доме непривычной пустотой, то ли жгла Касино сердце обида на то, что и Богдан со всеми уехал. То ли был это страх перед новизной: раньше-то Кася на ночные гуляния не ходила, вот и боязно. У костров разные люди будут, кто из соседних деревень, которые к Старореченску жмутся, а кто и совсем издалека. Чужак да пришлый — хуже нечисти.

Как перед грозой было, но не на улице — а на душе.

Кася заплела косу с новой лентой, но завязала ее непрочно, так, для видимости — у костра можно было и простоволосой ходить. Надела новую рубаху и простую юбку поверх нее. Набросила на плечи платок, потому что к вечеру зной сошел и потянуло прохладой.

Солнце садилось, но было еще светло. Мила взяла слюдяной светильник и охапку свечей, Агнеша — деревянную дудочку. Василинка шла рядом и хихикала.

Вокруг горели огоньки, слышался смех и музыка, разговоры и песни. Остро пахло дымом и травами, которые бросали в огонь, рекой тоже пахло, тиной, водорослями, мокрой землей и гнилым деревом.

Кася вспомнила Святки, как они ходили гадать — и снова загрустила.

Подумалось ей, что вдруг случится чудо — и Богдан окажется среди гуляющих. Что вдруг он не уехал или даже вернулся тайком. Или поймал черта, как в бабушкиной сказке, и явился, все версты за миг преодолев. Кася вздохнула. Нечего о глупостях думать и тешить себя мечтами, которым не сбыться. Ночь хороша, месяц уже в луну вырос, располнел боками, висит в сизой дымке, блестит, как новая монетка, а под ним стелется не то дым, не то туман. Красиво.

Травы из венка щекотали лицо и шею.

— Красивый у тебя веночек, Касенька, — льстиво пропела Василинка.

Она сама была без венка, не умела их плести, все выходило криво и рассыпалось на травинки и цветочки, стоило на голову надеть.

— Сделать тебе? — спросила Кася. — Мне не сложно!

— А сделай!

И пока они шли к реке, к тому ее повороту, где горели костры и откуда слышалась веселая музыка и песни, Кася собирала вдоль дороги цветы, и колоски, и травы с прочным стеблем, чтобы все держалось лучше. Не было, правда, ни полыни, ни вьюна из матушкиного садика, которым Кася приловчилась обматывать веночки, чтобы не рассыпались совсем.

Тут пригодилась лента из косы, ею Кася перевязала Василинкин венок, скрепила концы узлом.

— На, носи!

И отдала, а потом поняла, что если Василинка пустит его по воде, то не видать ей больше ленты. Обидно стало, но ничего уже не поделаешь.

У реки Агнеша махнула рукой знакомым и как-то тихо исчезла, Мила — ушла за ней, бросила коротко, чтобы Кася ждала тут. Вот Кася и осталась одна с Василинкой и загрустила, не зная, куда себя деть.

Солнце давно скрылось и заря погасла, но было светло, не ночь, а затянувшиеся серые сумерки — никакого сравнения с яркими, морозными Святками, когда снег под луной искрит и от холода хочется смеяться. Над рекой низко стелился туман, плескалась в воде рыба и купальщики,