Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

— Я же вижу, что госпожа Софья не беспокоится, значит, и мне не следует! Томаш опытный в делах, если задержались, значит, надо.

— Батюшка Богдана хвалит…

— И хорошо, хорошо! Мне-то он не говорит. Сыновья такие, знаешь, Кася: их них клещами не вытащишь, если что не так, а Богдан и хвастаться не приучен. Вон, как купил мне платок и ткани на платья, так я поняла, что все хорошо. А до того молчал и молчал. Пошел к Томашу — а мне не сказался!

Она ничего не говорила ни про зимние их дела, про разбитую бровь Богдана, про шутливое жениховство. Кася видела, что говорят с ней не как с девицей, на которой сын жениться собирается, а как с дочерью хозяина. Значит, про их с Богданом встречи Оксана не знает. Может, тот и правда молчит при матери и в свои дела ее не посвящает. Воспитали так?

— Пойду я, Касенька, — на повороте Оксана тронула Касю за рукав. — Хочешь — приходи вечером, будем ждать. Где живем — знаешь, а двери для тебя всегда открыты!

— Хорошо, тетка Оксана! Смогу — зайду к вам!

Но в тот вечер зайти не вышло — Кася опять заснула, а когда проснулась — была уже глубокая ночь, за ставнями шелестел дождь, а рядом мирно сопела Мила.

Глава пятая: Жатва

Где бодрый серп гулял и падал колос,

Теперь уж пусто все — простор везде, —

Лишь паутины тонкий волос

Блестит на праздной борозде…

Федор Тютчев

I

У одной женщины, Аксиньей ее звали, сгинул на чужой стороне молодой муж и так она тосковала, так горько плакала, что пить и есть забывала. Вот и повадился к ней летать змей огненный. В трубу печную нырял, об пол в избе ударялся и становился один в один муж пропавший, не отличить.

Перестала она плакать, начала спать и есть, зарумянилась, а змей стал у нее задерживаться едва ли не до самого обеда. Соседи его видели, удивлялись: что за мужик ходит, на Степана вроде похож, а вроде и не он, и стоит всегда спиной — ни разочка не повернулся!

Крикнешь ему:

— Степан!

Он в ответ пробурчит что-то и скроется в избе.

Змей все летал, раз, а то и два в седмицу зажигалось небо над Аксиньиной избой — и падал в трубу огненный шар, а потом в окнах искры вспыхивали и с утра у крыльца мужик стоял спиной к прохожим.

Спрашивали Аксинью:

— Кто там у тебя с утра ходит?

А она:

— Так то работники, землю вскопать надо.

Или еще отвечала:

— Дрова привезли и нарубили, вон, поленница свежая!

Или вообще смеялась и говорила:

— Никого там не стояло, это я половики повесила сушить!

Так время шло, соседи головами качали, перешептывались. Каждый знает: если огненный змей к бабе летать начал — то все, не отвяжется, пока всю не иссушит, пока не выпьет ее горе, а с горем — и жизнь. И надо бы помочь по-человечески, и боязно, чай — не родные, а родные будто и не замечают змея, живет себе спокойно на той же улице.

Сама же Аксинья и не думала чахнуть и сохнуть, только хорошела, веселела, будто и правда муж родной вернулся. Справила у дома крыльцо, заплатила работником хорошо, козу купила, кур. Ходила вся радостная, и приветливая, и веселая — вот как назло умирать не собиралась.

А сама про себя думала, как бы ей от змея избавиться. Аксинья была не дурой, быстро поняла, кто к ней по ночам наведывается, скинула морок, угощения змеева не пробовала, подарки старалась поскорее с рук сбыть, пока серебро не превратилось в засохшие листья и козьи шарики. Но не скажешь же нечистому, что ты его распознала, поняла, кто он: тут же примет свой облик, крикнет страшно:

— Ага, догада-алась!

И убьет Аксинью на месте или с собой утащит.

Потому решила она хитростью брать и завела корову неправильной масти, пеструю, а не рыжую. Такую, чтобы домовой возненавидел сразу и стал ее мучить. Корову жалко было, но Аксинье себя было еще жальче. Домовой, конечно, взбеленился, разозлился, корова мычала, плакала, а он чуть ли не на хребте у нее по ночам катался.

И вот прилетел змей, ударился об пол, Аксинья встретила его, приласкала, накормила и говорит грустно, со вздохом:

— Корову я новую взяла, а у нее молока нет. И хиреет на глазах. Может, больную подсунули?

Змей подумал, пока ел щи, глаза сверкнули золотым огнем.

— Нет, — говорит он. — Это у тебя домовой шалит. Корова не той масти, ему не нравится. Ты или продавай ее, а лучше — в отваре чертополоха веник вымочи и пройдись им в хлеву. Чертополох против нечисти — первое средство, приструнит.

Аксинья поохала, повздыхала, легли они спать, а наутро, как змей ушел, сделала, как он сказал. Но отвар не весь извела, оставила, и всю избу чертополохом увесила: и у двери, и у окон, и у печной заслонки.

Прилетел змей, кружит, внутрь попасть не может — злится, конечно. Упал у крыльца, ударился о землю — встал во весь рост, не человек вовсе, страшнее человека.

— Догадалась, — говорит. — Опомнилась!

Аксинья сидит в углу под иконами, метлу с чертополохом к себе прижимает, трясется.

А нечистый снаружи ходит, то в любви клянется, то золото обещает, то грозит избу сжечь, Аксинью достать, живьем растерзать и разнести ее косточки во все стороны, чтобы мать родная собрать не могла.

Так и ходил, пока утром петухи не пропели, а как пришел час — плюнул на землю:

— Вот как ты мне отплатила за добро и совет! Так оставайся одна со своими колючками!

Сказал — и исчез. И корова в хлеву умерла в тот же миг.

На земле с той поры пятно сухое осталось, ничего не растет, кошки и крысы обходят стороной. А у Аксиньи — пол головы седые и улыбка странная стала. Скажет кто при ней про пеструю корову — так сначала смеется, а потом плачет, слезами заливается, до икоты, пока кто над ней молитву не прочитает. Так и жила одна, пока не умерла от старости.

* * *

Дожди шли долго, дольше, чем следовало бы им идти в середине лета. Земля размокла, солнце то пряталось за тучами, и было холодно, как в начале осени, то выходило — и тогда от земли валил неприятный пар,