Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Новые башмачки, отцом из города привезенные, впились каблуками в сырую землю.

Кася чуть не оступилась, потому что подошвы скользили по траве, а потом ноги подкосились по другой совсем причине.

Руки Богдана обхватили ее, прижали к теплому, горячему почти телу. Кася взвизгнула от неожиданности, попыталась вырваться, в голове зашумело и щекам стало жарко.

— А если не пущу? — шепнул Богдан ласково — и объятия разжал, но Кася так и осталась в кольце его рук.

Сердце билось, как птичье, быстро-быстро. Кася прижала ладони к щекам, всхлипнула от чего-то, засмеялась и легонько оттолкнула Богдана. Иди, мол, не трогай, никуда не денусь. Ее всю переполняло незнакомое прежде чувство искрящегося, теплого счастья, казалось еще чуть-чуть — не хватит ей сил это тепло в груди сдерживать, вырвется наружу и рассыпется Кася золотыми искрами по траве.

— Давай на мосту посидим просто, — сказала она — и голос уже не был спокойным.

— А давай, — Богдан смахнул с деревяшек невидимый сор. — Расскажу тебе, что в городе видел.

Ручей тек под ногами, говорил что-то на своем водяном языке, квакали по берегам лягушки.

Кася рассказала Богдану, как ходила к кострам — и как простыла после этого. Про отца Федора сказала коротко, так, между делом, будто не видела сама, а только слышала от других. Зато вспомнила девушку из Орестовки.

— Орестовка, говоришь? — Богдан почесал бороду. — Вроде есть такая, но далековато. Пешком пойдешь — замаешься, да и деревня там — три двора, два забора, одна коза ободранная. Но я не был, может, не знаю чего.

Кася сняла обувь и болтала босыми ногами над водой. Прохлада щекотала пятки, комарье лезло под юбку. Иногда пальцы задевали высокую водную траву, и тогда Кася одергивала ногу, думая про себя, что трава эта, растущая из воды, похожа на русалочьи пальцы.

Тянутся к ней — а достать не могут, играют, как играет кошка с пояском, свесившимся с лавки.

— Может, любимый у нее тут, — сказала Кася, глядя на темнеющую воду. — А, может, знаешь что?

Она повернулась к Богдану и сделала страшные глаза.

— Что? — спросил тот тихо.

И не в глаза ей смотрел — на губы.

— Русалка она! — выпалила Кася и отвернулась.

Богдан рассмеялся, хлопнул себя ладонью по колену.

— Скажешь тоже!

— А что? — возмутилась Кася. — Сказалась, что из-за реки пришла, сама холодная, тиной воняет, — правда от той девицы пахло тиной или нет, Кася не могла вспомнить, но ей казалось, что да. — К роднику отвела, а как я бога помянула, так сразу у нее важные дела нашлись. Как есть русалка!

— Ну, русалка, так русалка, — согласился Богдан. — Тебе лучше знать. А ты не разглядела, — спросил он вкрадчиво так, что Кася сразу заподозрила какую-то пакость. — Сиськи у нее большие были? А то я слышал, что у русалок… Ой!

— Девка как девка, — сказала Кася обиженно. — На меня чем-то похожа.

— Значит, красивая.

Кася задрала нос и хмыкнула.

В ручье что-то плескалось, пела невдалеке ночная птица. Солнце медленно садилось за рекой и в небе зажигались звезды. Одна из них, крупная такая, блестящая, как искорка, висела впереди.

— Ладно, — сказала Кася. — Что ты там в городе видел, рассказывай!

— Ох, что я только не видел! — Богдан взмахнул руками. — Птицу княжескую, паулину видел!

— Белого или синего?

— И того, и того. Ходит, что курица, а как хвост раскроет — так ух! Сразу видно, почему княжеская.

— Ну, да, они пушат свои хвосты, как все парни, когда перед девкой надо повыделываться! — Кася павлинов видела, а еще у Софьи было четыре павлиньих перышка, лежали на полочке, красивые — сил нет. — А что еще видел?

— Еще… — он призадумался, уперев пальцем себе в подбородок. — Еще серебряные блюда видел. Ходили с господином Томашем в гости, так хозяева нас угощали. Целый стол накрыли, а на нем пастила всякая, пряники, мед, хлеба, орехи засахаренные — чего только нет! И все на серебре и фарфоре. Я чашку в руки брать боялся, вдруг — расколется, если ее пальцем тронут? Тонкая, как косточка, эта фарфора!

— И что, прямо пастилу ел?

— А что еще оставалось, раз угощали?

— Может, и вина наливали?

— Господину Томашу наливали, но он нам пить запретил, все же по делам обедать ездили, не просто так. Но ничего, — добавил Богдан хитро. — Я потом разок в кабак сходил.

— Разок? — уточнила Кася.

— Ну, два раза, в один кабак, другой и третий, — признался Богдан. — Ладно тебе, что я, пьяница какой? Любопытно же в Торжке в кабаке побывать!

— И на девок посмотреть!

— Было бы время на девок смотреть… ой! — он согнулся, получив легкий тычок в ребра. — Да и какие там в Торжке девки, расфуфыренные все ходят! То ли дело госпожа Маржана!

Кася шумно, возмущенно выдохнула.

— Смотрел на нее и думал, вот, это наша красавица, и Катаржина такая же! Хороши у господина Томаша дочери!

Он шутливо льстил, а Кася шутливо же его подначивала, и от того становилось на душе очень тепло.

— Еще видел церкви из белого камня и каменные стены. Улицы узкие, людей — тьма-тьмущая, и все суетятся, носятся, толкаются. Вот где мы останавливались, там было тихо, все в зелени.

— В купеческой слободе вы останавливались, — сказала Кася, потому что сама там была.

— А как на ярмарку ехать, так чувствуешь себя, как крыса в мешке. И важные все такие — ужас.

— Не понравилось тебе в Торжке? — тихо спросила Кася.

— Жить там не стал бы, — Богдан запустил руку за пазуху. — Но раз господину Томашу надо туда ездить, то и мне придется. Я матушке подарок купил, пояс красивый, и девочкам привез сладостей, и Сене одежку… И тебе, Кася, кое-что привез. Дай руку!

В носу защипало от странной радости. Кася протянула ладонь — и Богдан положил в нее что-то маленькое, гладкое, теплое — нагрелось, небось, у его груди. Шнурочек со стеклянной бусинкой, маленькую подвеску. Такую можно и на шее носить, и в косу вплести, и к вороту приколоть булавкой.

— Красивая… — пробормотала Кася, не зная, еще сказать.

В сумерках цвета уже не разглядишь, но бусина была темной, поблескивала едва-едва и будто бы отливала красным.

— На свету завтра посмотришь — как самоцвет сияет! На самоцветы я пока не заработал, но вот ее увидел и подумал, что красивая, да… — он поднял голову — их с Касей лица оказались прямо напротив. — Прямо как ты. Давай, помогу завязать узелок?

Пальцы его шевелились у Касиного затылка и от этого в животе что-то теплое будто бы зрело, пылало. Щекотно