Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Маржана вспыхнула и зло сверкнула глазами.

— Иди своей дорогой, Богдан, — сказала она голосом Софьи. — А мы своей пойдем. О девичьих делах поболтаем с дорогой моей сестрицей. А если пристанет кто, сам знаешь, как тяжела рука у дочерей Томаша. Вон, одна на тебе шрам оставила, так я второй добавлю.

Кася опешила, Богдан тоже удивился — аж отпрянул. На лице его мелькнула злость, улыбка стерлась.

— Понял вас, госпожа Маржана, — сказал Богдан сквозь зубы. — Ну, хорошего дня тогда!

Он приподнял шапку и быстро ушел куда-то в сторону.

Маржана смотрела ему вслед, сжимая Касино запястье так, что было больно.

— Маржана! — прошипела Кася, выворачивая руку. — Ты что творишь? Это же Богдан!

— И что? — Маржана обернулась к ней — злая, как черт, бледная, только губы будто в землянике измазаны.

— Он… — Кася запнулась: не говорить же, что она с Богданом гуляет. — Он же отцовский работник. Ну, проводил бы…

— Видеть его не желаю! — вскинулась Маржана зло, а потом сощурилась, глядя на сестру, будто бы догадалась: — А ты что же, часто ему позволяешь себя провожать, Касенька? Неужто гулять с ним начала? Ах, так вот, с кем ты тогда была, когда поздно вернулась.

— Да, гуляла! — выкрикнула Кася сестре в лицо. Щеки обожгло гневным румянцем. — На мосту с ним сидели! А что, нельзя? Я ж не замуж за него собралась, а так…

— Кася, — Маржана схватила ее за плечи и казалась уже не злой — просто взволнованной, будто боялась за Касю. — Касенька, — зашептала она яростно. — Он картежник, Кася, игрок! Якуб его поймал, пока мы в Торжке были, подослал своего человека, пока Богдан в кабаке сидел, хвастал, что работа у него богатая. Кася, карты хуже вина, злее разум дурят!

Кася замерла и почувствовала, как лицо горит и как стали вдруг ноги слабыми, а голова закружилась, мысли в ней перепутались.

— Что…

— Думаешь, новый кафтан ему отец пожаловал? А Оксане платья? А сапоги новые? Нет, Кася, отец ему хорошо платит, но не так, чтобы и на платья, и на вино хватало. Он за тем, видать, и пришел, чтобы скрыть от матери, где деньги берет. Если бы не Якуб, наверное, и не узнали бы так скоро… — Маржана помрачнела. — И неизвестно, какая беда случилась бы.

— Да разве же…

Касе хотелось спросить: да разве же может так быть? Вдруг они напутали что? Не так поняли, не за то приняли. Ну, сунулся один раз парень в карты, а потом понял, что не его это, и… Да что бы она понимала!

— Кася, если бы один раз то было, мы бы поняли, хотя отец строг, конечно, — Маржана отстранилась, но руки сестрицы не отпустила. — Сделал бы выговор, пожурил бы, ты знаешь. Так нет, все идет к тому, что он Богдана прогонит…

И она рассказала, пока тянула Касю к дому, как Якуб подослал к Богдану своего человека, и когда Богдан проиграл ему новый кафтан, тот дал ему в долг, чтобы отыгрался. И чем дальше она говорила, тем больше казалось Касе, что сердце ее покрылось льдом — и треснуло, разбилось в осколки, и не было у нее больше сердца.

II

С той поры Кася Богдана не видела и с ним не говорила. Не до того было, чтобы его искать, а он не спешил на глаза попадаться. Не караулил ее у дома Агнеши. Не встречался ей на улицах. Не попадался на рынке. Кася разок видела Оксану с двумя дочерьми, поздоровалась с ней и получила неловкий ответ. Оксана виновато потупилась, будто сжалась вся, схватила дочерей и сбежала, сославшись на то, что младшенькая болеет и работы по осени много, пора бы уже домой. Некогда ей с Касей разговаривать.

И Касе некогда. Кася все с Маржанкой ходит по делам невестиным, а если не с Маржанкой — то при матушке, занята, ни минуты свободной нет.

Ночи стали холоднее и в глубине их пряталась настоящая, густая темнота.

Урожай собрали, и поля вокруг Старореченска опустели. Деревья начали желтеть. После дождливого лета было много грибов. Старики говорили, что грибной год — к большой беде, молодые смеялись и вспоминали былое, когда грибы были — а беды не случилось, а дети несли и несли из леса тяжелые корзины. В городе пахло сушеными грибами даже сильнее, чем хлебом по утрам.

Небо тоже стало другим, опустилось ниже как будто бы, и по небу пролетали клином птицы. Иногда ночью, засыпая рядом с Милой, Кася слышала сквозь сон этих птиц, их крики, гомон, и, казалось ей, шелест крыльев, свист ветра там, в вышине. Касе снилось порой, что она сама превратилась в птицу, что ее крылья, пестрые, как бы совиные, упруго сминают воздух. Сердце уходило вниз. В груди становилось щекотно, будто бы поднимаясь все выше и выше, над городом, над рекой, над полями, охватывая их взглядом своих новых, птичьих, всевидящих глаз, Кася вбирала в себя весь мир, и грудь распирало от чувства, которому не было имени, но которое было прекраснее всего на свете.

По небу летели птицы, а по земле шли люди. Одни — с заработков, другие — на заработки. Торговые обозы, богатые и не слишком, останавливались на постоялых дворах, переезжали семьи со всем скарбом, тащили за собой скот, птиц в наскоро сколоченных клетках и домашнюю утварь. Иногда на день-другой появлялся в городе знатный молодец с провожатыми и сворой собак — и тут же исчезал, не задерживаясь, только топот копыт висел в воздухе да собачий лай: то старореченские дворовые псы прогоняли тонконогих пегих чужаков.

Вниз по реке спускались плоты, проплывали рыбачьи лодки. Появлялись в городе люди — и уходили, чтобы никогда не вернуться. Все двигалось, текло, как вода, менялось, как небо.

Близилась свадьба Маржаны, Кася льнула к сестре, предчувствуя разлуку, ходила за ней хвостиком. Потому и не узнала сразу, что вместе с птицами, с тонконогими охотничьими псами, с рыбаками и переселенцами занесло в Старореченск охочих до драк и золота людей.

Важные, как гуси, высокие, широкоплечие как на подбор остановились они в корчме у берега и заняли ее всю. Были они ленивы и веселы, одеты пестро, щегольски, так, как никто в Старореченске и окрест не одевался, вели себя по-хозяйски. Пили много, смеялись громко, пели бахвальные песни, подначивали и друг друга, и городских парней, волочились за девками, за теми, которые сговорчивые. Шума было много, но крови пока