Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Кася прежде таких людей не видела: невысоких, с косами, с золотистой будто бы кожей, с темными раскосыми глазами. Лиса тоже был безбород, казался юным, почти мальчишкой, у которого усы над губой едва пробились.

Он встал лицом к стене, достал яблоко и надкусил. А потом поставил это яблоко себе на голову, выпрямился весь, раскинул руки в стороны — остальные яблоки, что в подоле остались, просыпались на землю — и через несколько долгих, душных от ожидания мгновений, тихих, потому что все вокруг застыло, звонко щелкнула тетива.

Короткая арбалетная стрела просвистела, сбила яблоко и ушла в стену.

Кто-то охнул, Василинка завизжала, Агнеша теперь уже сама вцепилась в Касино плечо, так сильно, что Кася поморщилась.

Лиса, как ни в чем не бывало, нагнулся, поднял с земли другое яблоко — и снова встал, но в этот раз лицом к Красавице и к толпе. Он улыбался, беспечно, как дитя, хитро щурился, ни капли, казалось, не боялся ни арбалета, ни стрел, ни смерти.

— Кто это? — спросила Кася Агнешу, привстав на цыпочки, чтобы на ухо.

— Чужаки, — ответила та.

Кто-то рассмеялся рядом, из окна донеслось глумливое, пьяное “Не промажь!”, снова щелкнуло, зазвенело, засвистело коротко — и еще одно яблоко, сбитое, покалеченное, покатилось по земле.

Толпа заволновалась, но в этом волнении звучала уже не тревога, а тот восторг, с которым встречают лихую доблесть, ярое безрассудство. Так толпа волновалась, когда на Масленице парни лазили по обледенелому столбу за мешком с монетами. Так подбадривали тех, кто сходился в дружеской перепалке, до первых ссадин, свороченных носов, синяков на скулах. Толпе нравилась опасность, нравилось смотреть, как играет с этой опасностью кто-то другой. Как поджигают рясу священника, а потом с криками “Хвост поповский подожгли!” и веселым гиканьем тащат его в воду, тушить и топить.

— А если подстрелишь его, шапку мне отдай! — крикнули из толпы.

Красавица перезаряжал арбалет и молчал. Он улыбался, но Кася не знала, улыбка это — или застывшая навсегда уродливая усмешка.

— Э, чего удумал! Зачем тебе шапка?

— Повешу на стену, — ответили с бахвальством.

— Так хорошая шапка, носить такую надо!

— Потому он и снял, чтоб не продырявили!

— Хорошая-то хорошая, но кому досталась, — сказал кто-то зло. — Степной собаке.

Раздался смачный плевок, кто-то засмеялся коротко и тут же умолк.

В Старореченске были привычны к чужакам, слишком много их ходило через город, но могли задирать их, выводить на драку, проверять на прочность, ставить на место, если чужаки зарывались или если хотелось их проверить. Правда, задиристость редко доходила до прямых оскорблений: вот ты, когда сам поедешь в чужой город, тоже будешь чужаком — кто знает, как к тебе там отнесутся? Не пойдет ли впереди тебя слава, мол, старореченские-то злы, обижают людей без причины, законы гостеприимства позабывали, так стоит ли к ним добрыми быть? То-то же! Шутки шутками, а по совести поступать нужно.

Но у этого чужака были раскосые глаза и мелкие косы, незнакомые обереги на шее. И пусть речь его звучала чисто, как будто бы их язык был его языком, сам он был не просто чужим, он был кем-то совсем другим, порождением дальних земель, может быть — и не человеком вовсе.

Давным-давно, до рождения бабушки Касиной бабушки, с юго-востока пришли всадники, такие вот, как Лиса — с черными косами, злыми острыми глазами, на тонконогих, быстрых конях. Они принесли с собой неволю, голод и пожары, а потом, когда казалось, что хуже уже не будет, пришла чума. Она была страшнее осады и плена, она убивала целые города. Говорили, что чуму несли в своих гривах степные кобылы, что жила она в духах ветров с востока, в сладковатом запахе дыма, идущего от кочевних костров.

Потому степняков не любили так же, как не любили колдунов-чернокнижников и темноглазых волохов-странников, лжецов и конокрадов. Никогда не знаешь, не оборачивается ли он охочим до девичьих прелестей змеем в полнолуние и не придет ли за ним вслед мор?

Но раньше Кася только слышала песни и сказки о степных разбойниках, жестоких и хитрых, о змеях-оборотнях, похищающих девок, о Золотом Хане и моровых поветриях, а сейчас один такой стоял перед ней, насмешливо смотрел, как в него целятся, и на голове у него было еще одно, предпоследнее оставшееся яблоко.

А за спиной Каси шептались, и шепот звучал все громче. Касе казалось, что он ползет по шее, зудит крапивным ожогом, обжигает уши, заставляет щеки гореть. Это был не стыд, нет, не смущение от крепких словечек — на рыночной площади не такое услышишь. Вокруг что-то назревало, приближалось грозовым облаком, как тогда, у реки, и Касе хотелось сбежать.

Но куда она денется? Вокруг сомкнулась толпа, люди встали плотно, притянутые зрелищем, и когда Кася попыталась отойти на шаг, развернуться — ее не выпустили, не заметили ни острых локтей, ни ладоней, не услышали голос, слишком тихий среди других голосов.

— Ты бы слова выбирал, брат.

— А то что?

— А то цапнет!

— Ишь, стоит, не боится.

— А ты бы от страха штаны себе испортил?

— Слыхал я, водится в степи лиса. Вонючая — сил нет! И трусливая!

— Выбирай слова, я тебе говорю!

— Цыц, разгавкались!

— Поговори мне тут еще!

Лиса то ли не слышал, то ли сделал вид, что ему все равно.

Щелкнул арбалет. Тетива звякнула, стрела улетела, только вот неизвестно — куда.

Яблоко упало на землю — Лиса пошатнулся, повернул голову куда-то, сощурился. Что-то привлекло его, заставило вытянуться, как пса, почуявшего хищника.

— Эх, промазал! — крикнули из окна с такой горечью, будто бы только что кто-то проиграл в споре половину своего кошелька.

— Мы так не договаривались!

Кто-то охнул, закричала визгливо женщина. Толпа зашевелилась, зароптала, колыхнулась, как вода.

— Что? Что? — заозиралась Василинка.

— Цыц! — громким шепотом приказала Агнеша — и подруга замерла.

Красавица опустил арбалет и сделал знак слуге собирать стрелы.

— Не промазал! — громко и медленно прохрипел он. — Попал, куда целил.

И кивнул на толпу.

Люди расступились, разошлись в стороны, притихшие и напуганные. Вперед вытолкнули мужика, тоже кого-то из пришлых. Он был не по-бедняцки одет, но слишком уж растрепан, будто с самого утра успел с кем-то подраться, поваляться на земле. Жиденькие кудри намокли от пота и липли ко лбу, лицо раскраснелось, испуганный взгляд метался туда-сюда.

Мужику сунули в руки шапку, высокий суконный колпак, красный, с желтым подкладом на отворотах. В колпаке