Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Были у них и кони, и оружие, и серебро, и шли они куда-то к западу, а что там, на западе, никто не знал. Только слухи ходили разные.

Нехорошие такие слухи, похожие на страшную сказку.

* * *

Зачем они тогда пошли на рыночную площадь, Кася не помнила. Таких походов было много, Маржанке то не хватало жемчуга, то бусин, то нитки правильные, нужные заканчивались, то ломалась любимая игла, то хотелось вдруг маковых лепешек или пирога с грибами свежего, или крендель сахарный. Поэтому они ходили, когда втроем, когда — только Маржана и Кася, потому что Мила гуляла с Агнешей или помогала матери.

Может, дело было не в иглах и не в лепешках, и не в жемчуге, который Маржана выбирала долго, внимательно, придирчиво даже. Да что жемчуг — она все выбирала так долго, что Касе в конце концов надоело ждать в лавках. Стала она выходить на крыльцо и, пока сестра решала, какую ленту лучше пустить на украшение платья, смотреть на город и на людей.

На торговцев снедью и попрошаек, клянчащих горбушку, старый пирожок или кусок лепешки. На собак, лениво гавкающих на обозы. На мужика, который показывал ученых петухов, умеющих считать до трех и играть в наперстки. Он врал, конечно, то ли из склонности к шутливому вранью, то ли из собственной глупости, и Кася не удивилась, когда один из игроков с мужиком подрался. Она слушала веселых и грубых уличных певцов, слушала нищих с голосами ангелов, поющих грустные песни о своей горькой доле, слушала, как ругаются извозчики, слушала разговоры прохожих: о том, что год неурожайный, если грибов не считать, и зима будет лютая, о том, что много идет через город чужаков, больше, чем обычно по осени, и чудно это, непривычно. Так ждать сестру было не скучно, и Кася поняла: потому и выходила Маржана из дома — тоже послушать, о чем говорят, посмотреть вокруг, а не только на стены и рукоделие, отдохнуть от свадебных хлопот. Чтобы не казалось, что жизнь мимо проходит, пока ты взаперти сидишь и дело делаешь.

День был теплым и солнечным. Гомон людских голосов поднимался над улицами, скрипели и хлопали двери, стучали о деревянные ступени каблуки, звенели монеты, кто-то пел, кто-то смеялся. Люди шли мимо — что река текла, пестрая, громкая, быстрая.

На миг Касе показалось, что в толпе среди прочих парней мелькал Богдан. Сердце рухнуло вниз, ноги чуть не подогнулись, в висках забилась горячая кровь — но это был не он. Кто-то чужой, незнакомый, пусть и похожий статью и рыжиной в волосах, прошел мимо.

Кася стояла в тени крыльца, у резного поручня, прислонившись спиной к шершавой стене, и сердце билось, как сумасшедшее. Когда Агнеша, румяная от веселья, подошла к ней, Кася рассмеялась, не в силах связать двух слов.

— Ты чего? — спросила Агнеша, хитро щурясь.

Словно чуяла, что от нее скрывают что-то такое, важное.

— Пить хочу страшно, от жары язык к небу присох, — соврала Кася. — Я Маржану жду.

Агнеша бросила короткий взгляд на приоткрытую дверь лавки:

— Что, у батюшки твоего ленты кончились? Раз вы к Стефану-купцу пошли.

Хитринка с ее лица не сходила.

Кася не стала ничего объяснять, только махнула рукой, и Агнеша рассмеялась.

— Пойдем, — сказала она. — Водички попьем.

И потащила Касю за собой, а Кася и не противилась особо.

Отошли они недалеко, ко входу в корчму чуть дальше по улице. Корчма была богатая, с вычищенным подходом и свежими мостками, крашеными столбцами на крыльце, живой маленькой елью, посаженной под окнами. Ставни были раскрыты. Отодвинув занавески, из окон высунулись постояльцы, а вокруг уже собралась маленькая толпа. Все встали полукругом.

— Зачем мы здесь? — спросила Кася.

— Увидишь, — сощурилась Агнеша и протянула ей черпачок с водой. — Весело будет!

Рядом с забором стояла бочка, к которой цепями крепились такие вот деревянные черпаки-гуси. Для людей сделали, чтобы в жару напились и хозяев благодарили.

Кася не стала брезговать. Вода оказалась свежей, чуть тепловатой, отдающей железом.

Кася огляделась и увидела Василинку — та стояла, приоткрыв рот, смотрела вперед жадно. В кулаке у нее были то ли орехи, то ли чищенные семечки, которые она потихоньку ела, не отрывая взгляда от того, кто стоял у крыльца.

На него-то все и смотрели. И Кася тоже посмотрела.

У чужака, молодого, безбородого, были золотые кудри, легкие такие: он качал головой — и волосы рассыпались, сияли на солнце. Кася залюбовалась, а потом охнула, прикрыв рот ладонью: парень повернулся и стало видно, что лицо его наполовину было покрыто страшными, глубокими рубцами, стянуто ими так, что уголок рта навсегда застыл в глумливой гримасе.

— Давай, красавица! — крикнули из окна корчмы.

Толпа подхватила, стала подначивать, смеяться. Кася вцепилась в руку Агнеши, Агнеша цыкнула, мол, отстань. Она вытянулась, чуть ли не на носочки встала, губу закусила. Ждала чего-то. И Василинка ждала, стояла, рот приоткрыв, глазела.

Парень улыбнулся широко. Он был высок и строен, в красной рубахе на широких плечах, с кожаной перевязью, на которой висели ножны.

Из корчмы выбежал мальчишка-слуга, юркий, как мышь, протянул что-то, завернутое в пеструю тряпку. В платок, разглядела Кася, в потрепанный, дырявый, выцветший платок вроде тех, которые отец подарил ей с сестрами. Платок сдернули, вытащили арбалет, маленький, чтобы с одной руки стрелять.

— Лиса! — крикнул золотоволосый чужак.

Голос его был хриплым, как у тех, кто слишком долго горланил песни или простыл. Крик прозвучал глухо.

— Идет он, идет! — раздалось из окон.

— Потерпи, красавица!

Кася поняла, что Красавицей зовут этого парня, со шрамами.

И раз он не огрызается в ответ, значит, не глумятся над ним, а прозвище это, привычное уже.

На крыльцо выбежал еще один чужак. Ростом с Касю, тонкий, как девица, в круглой меховой шапке — на плечо свисал пушистый лисий хвост с белым концом. Он сам был похож не на лису, скорее — на вертлявую чернявую собаку Муху. На локте у него колчан, а в полах широкой, будто чужой и от того слишком большой для него рубашки Лиса нес крупные красные яблоки, придерживал их слегка, чтобы не упали и не укатились.

— Вот, разорался! — бросил он беззлобно. — Нет в тебе терпения и смирения, друг мой.

Красавица улыбнулся и прохрипел, сказал медленно:

— Зато меткость есть.

Лиса снял шапку, бросил ее слуге, отдал колчан Красавице и подошел к глухой стене соседнего дома. Вдоль оградки пошел, раздавая яблоки девицам, которых